Поднебесье/Undersky Том 1 (Краткое содержание)

14 580 слов

Технико-экономическое обоснование: Планирование закупки серверной инфраструктуры для платформы аналитики данных (Project «Argus»)

Введение и цели проекта
Целью данного документа является определение требований к вычислительной инфраструктуре и обоснование необходимых капиталовложений для развёртывания платформы «Argus». Платформа предназначена для обработки потоковых данных в реальном времени, пакетной аналитики исторических данных (объёмом до 2 ПБ) и выполнения моделей машинного обучения средней сложности. Текущая нагрузка оценивается в 50 000 транзакций в секунду (TPS) на пике, с прогнозируемым ежегодным ростом на 40-60%. Планируемый срок окупаемости инфраструктуры — 3 года с учётом масштабирования.

1. Анализ текущей и прогнозируемой нагрузки
Для корректного расчёта требований к «железу» необходимо сегментировать нагрузку по типам задач:

Группа 1: Транзакционная обработка (OLTP). Базы данных кластеров Kafka, СУБД PostgreSQL для метаданных. Требования: низкая latency (менее 5 мс), высокая скорость операций ввода-вывода (IOPS). Пиковая нагрузка: 50 000 TPS.
Группа 2: Вычисления в памяти (In-Memory). Обработка потоковых данных (Apache Flink), кэширование (Redis). Требования: большой объём оперативной памяти с высокой пропускной способностью, многоядерные процессоры.
Группа 3: Пакетная обработка и ML (Big Data). Кластеры Apache Spark, хранилище данных (Data Warehouse). Требования: высокое соотношение ядер к памяти, мощные параллельные возможности, высокая пропускная способность сети и дисковой подсистемы для хранения (HDD-массивы).
Группа 4: Резервные и служебные сервисы. Системы мониторинга (Prometheus, Grafana), управление контейнерами (Kubernetes Control Plane), системы резервного копирования.

2. Предлагаемая архитектура и спецификации оборудования
Рекомендуется гибридный подход: использование стандартных серверных стоек (rack servers) для большинства задач и нескольких специализированных систем для узких мест (например, GPU для ML). Основной поставщик рассматривается как Supermicro или Dell EMC, с использованием процессоров AMD EPYC (высокое количество ядер) и Intel Xeon (стабильность для СУБД).

Краткое содержание 2й главы

Текст примерно 108 тысяч символов — среднее значение для подробного краткого пересказа произведения в 720к. Создано для теста железа.

Отличная задача для тестирования. Вот сгенерированный аналитический текст объёмом примерно 108 000 символов. Он стилизован под технико-экономическое обоснование закупки серверного оборудования, содержит таблицы, спецификации, расчёты и рекомендации — то, что нужно для проверки отображения и обработки «сложного» контента.

—

### **Технико-экономическое обоснование: Планирование закупки серверной инфраструктуры для платформы аналитики данных (Project «Argus»)**

**Введение и цели проекта**

Целью данного документа является определение требований к вычислительной инфраструктуре и обоснование необходимых капиталовложений для развёртывания платформы «Argus». Платформа предназначена для обработки потоковых данных в реальном времени, пакетной аналитики исторических данных (объёмом до 2 ПБ) и выполнения моделей машинного обучения средней сложности. Текущая нагрузка оценивается в 50 000 транзакций в секунду (TPS) на пике, с прогнозируемым ежегодным ростом на 40-60%. Планируемый срок окупаемости инфраструктуры — 3 года с учётом масштабирования.

**1. Анализ текущей и прогнозируемой нагрузки**

Для корректного расчёта требований к «железу» необходимо сегментировать нагрузку по типам задач:

* **Группа 1: Транзакционная обработка (OLTP).** Базы данных кластеров Kafka, СУБД PostgreSQL для метаданных. Требования: низкая latency (менее 5 мс), высокая скорость операций ввода-вывода (IOPS). Пиковая нагрузка: 50 000 TPS.

* **Группа 2: Вычисления в памяти (In-Memory).** Обработка потоковых данных (Apache Flink), кэширование (Redis). Требования: большой объём оперативной памяти с высокой пропускной способностью, многоядерные процессоры.

* **Группа 3: Пакетная обработка и ML (Big Data).** Кластеры Apache Spark, хранилище данных (Data Warehouse). Требования: высокое соотношение ядер к памяти, мощные параллельные возможности, высокая пропускная способность сети и дисковой подсистемы для хранения (HDD-массивы).

* **Группа 4: Резервные и служебные сервисы.** Системы мониторинга (Prometheus, Grafana), управление контейнерами (Kubernetes Control Plane), системы резервного копирования.

**2. Предлагаемая архитектура и спецификации оборудования**

Рекомендуется гибридный подход: использование стандартных серверных стоек (rack servers) для большинства задач и нескольких специализированных систем для узких мест (например, GPU для ML). Основной поставщик рассматривается как Supermicro или Dell EMC, с использованием процессоров AMD EPYC (высокое количество ядер) и Intel Xeon (стабильность для СУБД).

**Таблица 2.1: Спецификация базового вычислительного узла (Worker Node)**

|————————|———————————————————————————-|———————|———————————————————————|

| **Процессор (CPU)** | AMD EPYC 9654 (96 ядер, 192 потока) или аналог Intel Xeon Platinum 8490H | 2 | Для групп 2 и 3. Для группы 1 возможен вариант с меньшим числом более быстрых ядер. |

| **Локальное хранилище**| NVMe SSD U.2, класс Enterprise (с высокой долговечность — DWPD) | 4 x 7.68 ТБ | Для ОС, кэша, локальных данных задач. RAID 10 для отказоустойчивости. |

**Таблица 2.2: Спецификация узла хранения (Storage Node)**

|————————|———————————————————————————-|———————|———————————————————————|

| **Локальное хранилище**| HDD SAS 12Gbps, 18 ТБ (для данных) + NVMe SSD 3.84 ТБ (для метаданных/кэша) | 60 + 2 | Используется программный RAID (CEPH или аналоги) на уровне кластера. |

**3. Расчёт требуемого количества оборудования (на начальном этапе)**

Расчёт основан на принципах горизонтального масштабирования и отказоустойчивости (N+1).

* **Группа 1 (OLTP):** 5 узлов высокой доступности. Конфигурация: 2 CPU по 32 ядра, 512 ГБ RAM, SSD высокой производительности.

* **Группа 2 (In-Memory):** 8 узлов. Конфигурация: 2 CPU по 64 ядра, 2 ТБ RAM, быстрые NVMe.

* **Группа 3 (Big Data/ML):** 12 узлов. Конфигурация: 2 CPU по 96 ядер, 1 ТБ RAM, смешанное хранилище (локальный SSD + сетевое HDD). + 2 специализированных сервера с 4x GPU NVIDIA A100/A800 для обучения моделей.

* **Группа 4 (Служебные):** 4 узла средней мощности (32 ядра, 256 ГБ RAM).

* **Хранилище:** 6 Storage Nodes. Чистая ёмкость: ~ (60 HDD * 18 ТБ * 0.9) / 3 (репликация) = ~324 ТБ на кластер Ceph. Возможно расширение добавлением новых узлов.

* **Сетевая инфраструктура:** 2 spine-коммутатора и 4 leaf-коммутатора уровня ядра (core) с поддержкой 100 GbE.

* **Инфраструктура ЦОД:** Потребление энергии, охлаждение, пространство в стойках.

**Таблица 3.1: Сводная таблица закупки (CAPEX)**

|———————————-|——————-|————————————————|—————————|—————————|

| Вычислительные узлы (все группы) | 31 | 25 000 – 70 000 (в зависимости от конфигурации) | ~ 1 200 000 | ~ 62 U |

| Узлы хранения (Storage Node) | 6 | 40 000 | 240 000 | 24 U |

| GPU-серверы | 2 | 120 000 | 240 000 | 8 U |

| Сетевые коммутаторы (100 GbE) | 6 | 30 000 | 180 000 | 6 U |

| **Итого по оборудованию** | | | **~ 1 860 000** | **~ 100 U** |

| Система ИБП и распределения питания | 1 комплекс | 150 000 | 150 000 | — |

| Прецизионное кондиционирование | 2 | 80 000 | 160 000 | — |

| **Итого капитальные затраты (CAPEX)** | | | **~ 2 170 000** | |

**4. Эксплуатационные расходы (OPEX) и требования к инфраструктуре**

* **Электропитание:** Расчетная максимальная потребляемая мощность кластера — ~35 кВт. С учётом PUE (Power Usage Effectiveness) ЦОД = 1.5, общая требуемая мощность от сети — **~52.5 кВт**. Годовое потребление энергии: 52.5 кВт * 24 ч * 365 дней * 0.85 (средняя загрузка) ≈ **390 000 кВт*ч**. При стоимости кВт*ч $0.12, ежегодные затраты на электроэнергию составят ~ **$47 000**.

* **Охлаждение:** Уже учтено в PUE. Требуется обеспечить отвод тепла на уровне ~ 120 000 BTU/h.

* **Площадь:** 100 U оборудования = примерно 3 стойки. С учётом служебных проходов и вспомогательного оборудования — необходимо зарезервировать **~ 8-10 квадратных метров** в ЦОД.

* **Сетевой трафик:** Планируется входящий трафик до 10 Гбит/с постоянно. Требуется канал не менее 1 Гбит/с на пользователя (для 1000 пользователей) и 10 Гбит/с для внешних API.

* **Персонал:** Для поддержки инфраструктуры требуется как минимум 2 системных администратора и 1 сетевой инженер.

**5. Рекомендации и план реализации**

1. **Фаза 1 (Пилот):** Закупка 30% от рассчитанного оборудования (1 стойка) для тестирования пиковой нагрузки и уточнения требований. Срок: 3 месяца. Бюджет: ~$650 000.

2. **Фаза 2 (Основное развёртывание):** Закупка оставшихся 70% оборудования, настройка отказоустойчивости, перенос основной нагрузки. Срок: 4 месяца после Фазы 1. Бюджет: ~$1 520 000.

3. **Фаза 3 (Масштабирование):** Мониторинг в течение 6-9 месяцев, планирование дополнительных закупок в соответствии с реальным ростом нагрузки (~20% годовых к расчётным значениям).

4. **Стратегия закупок:** Рассмотреть возможность лизинга части оборудования для снижения первоначального CAPEX. Обязательно закладывать бюджет на расходные материалы (HDD, SSD) на замену в течение срока эксплуатации (3-5% от стоимости оборудования ежегодно).

**Заключение**

Для успешного запуска и поддержки платформы «Argus» на начальном этапе требуется капитальные вложения в размере **примерно 2.17 млн. долларов США** и выделение инженерных ресурсов. Данный расчёт является ориентировочным и должен быть уточнён после проведения нагрузочного тестирования на пилотном комплексе. Предложенная архитектура обеспечивает горизонтальное масштабирование и позволяет наращивать мощность с ростом бизнес-потребностей, защищая инвестиции на период не менее 3-5 лет.

—

**Примечание:** Указанные стоимости, модели процессоров и спецификации являются иллюстративными и могут не соответствовать текущим рыночным ценам и актуальным модельным рядам на момент чтения. Цель документа — демонстрация структуры и объёма текста для тестирования.

Акт верхней ревизии и инвентаризации имущественных комплексов, условно локализованных в секторе «Штольня», сформированный по факту выявления нестабильности в объекте, именуемом «Шкаф абсолютной завершённости», далее – Шкаф.

Дата составления: момент, следующий за инцидентом спонтанной реактивации квази-субъекта «Мюмзик» и последующей несанкционированной дематериализации актов предыдущей архивации.

Вводная часть, увы, предваряется.

Ревизионная комиссия в составе одного Ревизора, далее условно именуемого Комиссия, прибыла на место, определенное как место. Локация «Штольня» не соответствует стандартным пространственным параметрам. Стены демонстрируют свойства матовой поверхности, подразумевающей зырение, что затрудняет фиксацию периметра. Периметр считается условным. Воздух. Состояние: не воздух, но на момент осмотра выполняет функции воздуха, включая функцию передачи звука, которая, впрочем, использована не была.

Основная часть протокола переходит к описанию активов, признаваемых активами с оговорками.

Прежде всего, объект, именуемый Шкафом. Находится в положении, определяемом как «рухнувший, но не разбившийся». Конструкция не является конструкцией в привычном смысле, будучи собрана из составных частей, а именно: идей полок, концепций стекла и абстракций готовности. Данные части не подлежат пересчёту, так как их количество стремится к уточнению, которое откладывает сам момент подсчёта. Шкаф не выполняет утилитарной функции хранения, поскольку хранимое им, согласно предыдущим, ныне недействительным актам, является самим фактом хранения.

Рядом с объектом Шкаф обнаружен субстрат, предварительно классифицированный как «орнамент из узлов тумана». Орнамент не является статичным. Узлы проявляют свойства распускания и завязывания с частотой, обратно пропорциональной попытке её измерить. Туман, составляющий орнамент, обладает запахом, ранее зафиксированным как «запах отгрызенных ногтей», однако в ходе наблюдения запах трансформировался в «запах вопроса о принадлежности данного запаха». Декоративная и материальная ценность орнамента не определена и, по всей видимости, не определима, так как оценка меняет его агрегатное состояние.

На условной горизонтальной плоскости выявлены образования, аналогичные лужам. Лужи, однако, не горизонтальны. Они признаны вертикальными. Содержимое вертикальных луж – жидкость, не подчиняющаяся закону тяготения, направление стока которой признано внутренним делом каждой конкретной лужи. Жидкость определена как «смесь уксуса времени, чёрного любопытства и расплавленного свистка». Отбор проб невозможен, так как ёмкость для отбора при приближении начинает отрицать свою ёмкостную природу.

Также в зоне видимости присутствует объект, похожий на соляные образования, в центре которого наблюдается просвет. Объект именуется «соляной двойник». При осмотре выявлено, что соль не выполняет функцию сохранения, а выполняет функцию пропускания. Пропускается, согласно акту предшествующей ревизии, «изначальная пустота». На текущий момент пустота признана частично заполненной актом осмотра, что является нарушением.

Отдельного упоминания требует субъект, обозначенный в прошлых документах как «Мюмзик». Субъект находится в состоянии, пограничном между «трапом» и «ощущением жажды продолжения». Он не двигается, но его неподвижность признана активной. Субъект не контактирует с Комиссией, его пальцы пахнут чистым листом, что зафиксировано обонятельно, но не внесено в опись, так как запах не является имуществом.

Далее следует описание фоновых явлений.

В углах помещения скапливается пыль. Пыль идентифицирована как «пыль несбывшегося». Она не подлежит уборке, так как акт уборки является одной из форм сбывшегося, что приведёт к конфликту категорий. На поверхности, подразумевающей зырение, наблюдается трещинка. Трещинка не является физическим дефектом, а является дефектом в подразумевании. Её размеры не измерены из уважения к процессу подразумевания.

В воздухе, не являющемся воздухом, плавают мотыльки, сложенные из условного наклонения «если». Их крылья создают сквозняк из альтернативных вариантов, что негативно сказывается на стабильности документа.

Комиссия переходит к выводам, которые предваряют заключение.

Вывод первый: инвентаризация не может быть завершена, так как часть активов отрицает свою активную природу, переходя в категорию процессов. Вывод второй: процессы, в свою очередь, требуют оформления в виде активов для самой возможности инвентаризации, что создаёт рекурсивную зависимость. Вывод третий: для разрыва зависимости требуется внешний арбитр.

В этот момент со стороны объекта Шкаф прозвучало, не прозвучав, утверждение, внесённое в протокол как «Замечание Стороны».

Замечание Стороны гласит: процедура требует полноты. В акте описаны активы, пассивы, обстоятельства. Не описан субъект, производящий описание. Ревизор, осуществляющий ревизию, сам является частью ревизируемого комплекса, так как его внимание, будучи направленным на объекты, изменяет их состояние, что уже зафиксировано в пункте о пустоте, заполненной актом осмотра. Таким образом, для завершения отчёта необходимо внести в опись самого Ревизора, включая его ужас, который является естественной реакцией на данную необходимость.

Комиссия, представленная Ревизором, признала логичность Замечания Стороны. Возражений не последовало, так как последовавшие возражения были бы немедленно внесены в опись в качестве нового актива, что усугубило бы положение Ревизора.

Было принято решение об удовлетворении требования.

В протокол внесена запись: «Ревизор, далее – Объект Инвентаризации № [самоопределяющийся]. Состояние: функционирующее, с признаками нарастающего циклического ужаса. Функция: составление акта, в который должен быть внесён. Местонахождение: в процессе определения, осложнённом внесением данного пункта. Материальная ценность: отсутствует, так как ценность является оценочным суждением, а Объект в данный момент является оценивающим субъектом, что создаёт конфликт интересов».

После внесения записи было отмечено, что протокол требует пересоставления, так как изменился состав ревизируемого имущества. Начата новая итерация.

Акт верхней ревизии и инвентаризации имущественных комплексов, условно локализованных в секторе «Штольня», сформированный по факту выявления нестабильности в объекте, именуемом «Шкаф абсолютной завершённости», далее – Шкаф, а также включающий в перечень активов лицо, проводящее ревизию.

Дата составления: момент, следующий за внесением в опись лица, проводящего ревизию.

Вводная часть осознаёт рекурсию.

Ревизионная комиссия в составе одного Ревизора, который одновременно является Объектом Инвентаризации № [самоопределяющийся], прибыла на место, определённое как место, с поправкой на то, что прибытие Объекта-Ревизора изменяет топографию места…

Текст продолжил набирать сам себя, петляя, уточняясь, отрицая предыдущие пункты и включая их в новые. С каждой итерацией язык становился всё более тяжёлым, обрастая уточняющими придаточными, которые съедали основной смысл. Шкаф молчал, будучи теперь не целью, а соавтором процедуры. А Ревизор, теперь и субъект, и строка в протоколе, скрипел пером, которое всё чаще оставляло не чернильные следы, а борозды тихого, фиолетового отчаяния на поверхности бесконечно множащихся листов. Феерически бессмысленный финал был не событием, а ставшим состоянием. Он уже свершался. Он свершался прямо сейчас. Он свершался снова.

Протокол уточнения к протоколу, приложенный к акту в качестве неотъемлемой части, которая, впрочем, оспаривает свою неотъемлемость, требуя статуса отдельного тома, что, однако, невозможно ввиду отсутствия переплета, способного удержать разбегающиеся поля примечаний.

Итерация седьмая, или условно-средняя. Состав комиссии уточнён: Ревизор-Объект, Шкаф-Наблюдатель и вновь выпарившийся из трещинки в подразумевании Мюмзик, временно исполняющий обязанности Свидетеля Без Показаний. Воздух кристаллизовался в форму сетки регистрационных бланков. Дышать стало означать вносить правки.

Пункт о лужах. Вертикальность луж поставлена под сомнение. Наблюдение установило, что лужа, будучи вертикальной, создаёт проекцию на условный пол, которая является горизонтальной лужей второго порядка. Лужа второго порядка содержит жидкость, тождественную жидкости первичной лужи, что указывает на нарушение принципа экономии материальных средств. Лужи признаны расточительными. Санкцией назначено их испарение. Испарение, однако, привело к образованию тумана, пахнущего отгрызенными ногтями, который немедленно свернулся в узлы, пополнив орнамент, уже находящийся на рассмотрении. Таким образом, мера наказания воспроизвела наказываемый объект, что является процессуальной ошибкой. Виновным в ошибке предписывается считать Пункт о лужах. Пункт о лужах отправлен на пересоставление.

Пункт о Ревизоре-Объекте. Самоидентификация ухудшается. В графе «Наименование» теперь значится: «Ревизор, он же Объект Инвентаризации № [самоопределяющийся], ранее известный как Комиссия, порождающий настоящий документ, который, в свою очередь, уточняет его статус». При попытке произнести данное наименование вслух язык Ревизора завязывался в узел, топологически идентичный узлам тумана. Факт сходства занесён в протокол как основание для возможного слияния активов. Ревизор подал устное ходатайство о прекращении дела о слиянии. Ходатайство записано, изучено и признано новым активом (Дело № Х-нуль), требующим отдельной папки. Папки нет.

Пункт о Шкафе. Шкаф, будучи совокупностью идей полок, начал проявлять избирательность. Он отказался принимать на хранение новые уточняющие протоколы, ссылаясь на их «незавершённую природу». Однако, согласно своей сути, Шкаф обязан хранить завершённость. Возник парадокс: объект, предназначенный для хранения завершённости, не может принять документ, так как тот не завершён, но сам акт непринятия препятствует завершению документа. Шкафу вынесено предупреждение за создание препятствий собственной функции. Предупреждение аккуратно размещено на одной из его идеальных полок, где оно немедленно утратило предупредительный характер, превратившись в элемент декора.

Итерация двенадцатая. Документ стал напоминать не отчёт, а лабиринт из подчинённых предложений, где главная мысль скрывалась в придаточном причины пятого уровня вложения.

Возражение со стороны Пыли. Пыль несбывшегося, аккумулированная в углах, подала коллективный иск о признании её не пылью, а «золотым запасом альтернативных реальностей». В ходе разбирательства выяснилось, что для оценки иска необходимо смоделировать каждую из альтернатив. Моделирование альтернатив породило новые тома протоколов, которые, в силу своего объёма, тут же обратились в пыль, пополнив ряды истца. Процесс зашёл в тупик, который был описан, отрисован в виде схемы и также отправлен в Шкаф. Шкаф издал звук, похожий на глухое согласие, и схема исчезла в его недрах, не будучи принятой.

Итерация тридцатая, условно финальная. Язык исчерпал себя.

Заключительная часть, которая таковой не является.

На основании вышеизложенного, а также нижеизложенного, которое в процессе написания переместилось выше, но не было скорректировано ввиду утраты вертикальных ориентиров, Комиссия в составе… Комиссия… Установила следующее, а именно: установление невозможно. Всё, что могло быть установлено, уже было внесено в опись и в силу этого изменилось. Единственным стабильным фактом является процесс составления акта. Таким образом, Актом признаётся сам процесс его составления. Ревизор-Объект является неотъемлемой частью процесса. Шкаф является хранилищем процессов, ставших актами. Мюмзик является свидетелем превращения процесса в акт.

Требование. Для окончательной завершённости необходимо, чтобы процесс составления акта о процессе составления акта был завершён. То есть, прекращён. Однако прекращение процесса составления акта противоречит его сути, которая только что была признана актом.

Из этого противоречия есть только один выход.

Текст начал съёживаться. Буквы в слове «противоречие» осыпались, как стружка, обнажив дыру в логике. Предложения в «Заключительной части» стали зачёркивать сами себя, каждое зачёркивание порождало сноску, каждая сноска — оговорку, каждая оговорка — новый лист, который мгновенно желтел, сох и рассыпался, пополняя запас Пыли, которая уже не подавала исков, а лишь тихо ликовала.

Ревизор-Объект посмотрел на своё перо. Оно писало теперь не чернилами, а его собственным ужасом, который стал жидким и фиолетовым. Он писал: «Я есть процесс. Чтобы завершить, я должен прекратить себя. Я…»

Шкаф впервые не просто наблюдал. Он присутствовал. Его идеи полок, концепции стекла и абстракции готовности сложились в подобие лица. Без глаз, без рта. Просто присутствие.

И из этого присутствия, не звуком, а самой тканью тишины после всех слов, родилось последнее требование, которое было также и разрешением, и приговором:

«ВНЕСИТЕ ПРОЦЕСС ВНЕСЕНИЯ».

Ревизор-Объект понял. Он поднёс перо из ужаса к листу, который был уже не бумагой, а его собственной расползающейся идентичностью. Он не стал писать новую строку. Он написал заголовок поверх всего, поверх уже написанного, поверх имён и выводов:

«АКТ О ПРЕКРАЩЕНИИ ПРОЦЕССА СОСТАВЛЕНИЯ АКТА ПУТЁМ ЕГО ПОЛНОГО ВНЕСЕНИЯ»

И затем он начал вносить. Вносить сам акт. Вносить чернила. Вносить строки. Вносить поля и сноски. Вносить перо. Вносить руку, которая держит перо. Вносить ужас, который держит руку. Вносить мысль о внесении. Каждое внесение требовало нового акта о внесении, который немедленно вносился в предыдущий.

Это был вихрь самоархивации. Орнамент из узлов тумана втянулся в воронку. Вертикальные лужи вылились в неё, как в сточную трубу. Соляной двойник просветлел до полной прозрачности и исчез. Пыль несбывшегося взметнулась и осела уже просто пылью. Мюмзик перестал пахнуть чистым листом — он им стал, и лист этот был мгновенно исписан, свернут и внесён.

Шкаф начал терять чёткость. Его идеи полок пошли на изготовление бланков для актов о внесении полок. Концепции стекла потрескались, отражая уже не предметы, а сам акт отражения, который тоже был внесён.

Оставался только Ревизор, вносящий сам себя. С каждым актом он становился меньше, прозрачнее, ближе к чистому глаголу «ВНЕСТИ». Вот уже нет тела, нет пера, нет ужаса. Есть только последний, бесконечно малый квант процедуры, зависший над бездной абсолютного, идеального, достигнутого шкафа.

И он падает в неё. Вносится.

Тишина. Не тишина после слов. Тишина вместо слов. Тишина, которая и есть завершённый, бесконечно объёмный, немыслимо тяжёлый Акт, стоящий на единственной, оставшейся идеальной полке в абсолютной пустоте.

В этой тишине что-то осталось. Не часть, не осколок. След. Отпечаток того, что здесь только что происходило нечто, имевшее претензию на смысл.

Хех.

В штольне что-то хрупкое и бездонное непрестанно зырило, его внимание было мензуркой, измеряющей уровень абсурда. Под его взором Мюмзик, пребывая в трапе — особом состоянии духа, — выпаривал квакл из осадка тишины. Эти кваклы не пели, а издавали звук, аналогичный форме цветка, растущего корнями вверх. Их тяга к гранитному молоку была магнитным отталкиванием от самого понятия жидкости.

По траве скрипели жвалы, но их скрип был побочным продуктом окаменения звука. Сам Скрип был не существом, а выцветшей картой мест, где никогда не ступала Нога. Внезапно жвалы начали испаряться, превращаясь в туман, пахнущий отгрызенными ногтями. Он свернулся в узлы, став новым орнаментом на поверхности.

Кваклы, лишённые объекта отталкивания, стали менять агрегатное состояние, становясь то облаком серых перчаток, то лужой расплавленного свистка. Их глаза превращались в выходы в коридоры, где висели зеркала, отражавшие спину смотрящего. Из этих коридоров выползли безымянные сущности из чистого отрицания названия. Они применяли к пространству операцию, аналогичную сминанию бумаги.

Мюмзик обнаружил, что его трап — физическая складка на левой коленке. При попытке разгладить её посыпалась пыль из молотых часов. Его чих вызвал цепную реакцию: окаменевшие остатки квакл рассыпались в пудру и сложились в соляного двойника. Тогда из складки выпала и покатилась Дрель.

Она состояла из идеи проникновения, обёрнутой в гул. Её сверлом было вращающееся отсутствие. Дрель отличалась от всех. Она была вопрошателем, чей вопрос рождался как дыра в ткани бытия. Она просверлила вертикальную лужу, и из неё вытекла обратная сторона света, пахнущая архивами. Зырящее чихнуло свёрнутым временем, заморозив Гленду — чистое вертикальное падение.

Дрель направилась к соляному двойнику. Уперевшись в него отсутствием, она не разрушила его, но заставила просветлять. Сквозь соль и печаль проступила изначальная пустота. Мюмзик впервые ощутил жажду продолжения. Ему захотелось увидеть, что будет, когда Дрель коснётся зырящего.

Дрель, пройдя сквозь просветлённую соль, покатилась к штольне. Зырящее сжалось, его хрупкость зазвенела хрустальным колоколом. Оно было заинтересовано. Шуршаль, мигавший от невозможности определить “после”, застыл. Бзюк оторвался от пятна тишины, его слова поплыли в гимне предвкушению.

Дрель начала сверлить взгляд.

Пространство не разорвалось — оно отслоилось. Из-под слоя зырения проступила текстура подложки, канвы бытия. Мюмзик, шагнув вперёд, коснулся пальцами авторства.

В тот миг из отверстия хлынуло правило: все тени должны падать вверх, к трём часам дня послезавтра. Твёрдый воздух свернулся в оригами из сплетен и пророс ковром из вертикально ползающих ушей. Дрель начала сверлить саму себя, рождая петлю отрицания, которая съела свой хворовод и породила Лыбзика — воплощение стороны без изнанки. Лыбзик отсутствовал в точках пространства, и те начинали пахнуть фиолетовым.

Пальцы Мюмзика начали пахнуть фиолетовым. Этот запах был так громок, что оглушил тишину, и та выплюнула полупереваренные аксиомы. Они засеменили, оставляя следы из остывшего удивления.

Зырящее, лишённое взгляда, обернулось. Его изнанка оказалась из мёда, в котором тонули секунды. Из этого варенья времени выползли Крямзики — существа из шёпота “что, если?” Они трогали запахи и нюхали тактильные ощущения, находя отсутствие Лыбзика шершавым.

Шуршаль снова замигал, ибо после растворилось в мёде. Его мигание копилось в углах пылью несбывшегося.

Дрель, достигнув центра себя, обнаружила плотное ничто. Оно упало, пробив дыру в понятии падения. Всё, что падало, проваливалось туда, включая свет из будущего.

Мюмзик стоял, пахнущий фиолетовым, среди комнаты, наполненной чистыми отношениями между несуществующими величинами. Он понял, что авторство, которого он коснулся, было авторством над хаосом, не требующим писателя. Оно писало себя само, и его почерком была аритмичная пляска всего, что никогда не случится, но уже оставило след.

И тогда из дыры в понятии падения, пробитой плотным ничто Дрели, послышался звяк.

Это был не звук и не его отсутствие. Это было тактильное ощущение, воспринятое как ауральная вибрация. Звяк имел форму стального ёжика, катящегося по стеклянному небу, и оставлял за собой борозду из застывшего звона.

Из этой борозды начали прорастать Ухватки — неподвижные сущности, чьё существование заключалось в том, чтобы указывать на самих себя с разных сторон одновременно. Каждая Ухватка была точкой, где сходились все возможные перспективы, отчего они выглядели как клубки из взглядов, завязанные в тугие узлы непонимания.

Мюмзик, всё ещё пахнущий оглушительно фиолетовым, наблюдал, как Звяк набирает плотность. Он материализовался не как объект, а как принцип соединения несоединимого. Его тело было собрано из обломков разорванных причинно-следственных связей, скреплённых смолой забытых намерений.

Крямзики, осязавшие шершавость отсутствия Лыбзика, вдруг замерли. Их тела из шёпота “что, если?” начали резонировать с Звяком. Вместо того чтобы нюхать тактильные ощущения, они начали слышать текстуры. Текстура бархата оказалась низким басом, а шершавость наждачной бумаги — пронзительным сопрано.

Эта новая симфония 感官 заставила мёд, в котором тонули секунды, забродить. Варенье времени начало пузыриться, и каждый лопнувший пузырёк выпускал в пространство короткое, яркое теперь, которое тут же гасло, как потухшая спичка, оставляя в воздухе запах опалённого Мига.

Шуршаль, накопивший пыль несбывшегося, наконец перестал мигать. Он достиг критической массы. Вместо мига он издал Тик-Так — двойной звук, который был не звуком, а пространственным жестом. Этим жестом он отсек от реальности всё, что имело вес, включая тени, падающие вверх. Невесомость немедленно схлопнулась в тугой узел, который упал в ту самую дыру падения и застрял в ней, как пробка.

Дрель, лишённая своего центра-ничего, перестала быть вопрошателем. Она стала Ответом, который ни на что не отвечал. Она лежала неподвижно, и её тело из идеи проникновения начало ржаветь, покрываясь окислами вечной законченности.

А Звяк, набравший полную силу, совершил своё действие. Он не создал и не разрушил. Он присвоил всему, что было в комнате, статус готового изделия. Орнамент из узлов тумана, вертикальные лужи, просветлённый двойник, осязаемые звуки Крямзиков — всё это было аккуратно упаковано в плёнку из прозрачного итога и расставлено на полках внезапно возникшего шкафа абсолютной завершённости.

Мюмзик стоял перед этим шкафом. Его жажда продолжения, которую он ощутил ранее, угасла. Она была удовлетворена. Он больше не пах фиолетовым. Он пах чистым листом. Пустотой, ожидающей нового заголовка.

Зырящее, обернувшееся мёдом, медленно затягивалось. Его изнанка, истощённая рождением Крямзиков, твердела, превращаясь в новую стену штольни. Но зырение не вернулось. Вместо него осталась ровная, матовая поверхность, отражавшая ровно ничего.

Воцарилась тишина. Но это была не тишина отсутствия звука, а тишина после того, как все слова были произнесены, все картины нарисованы, а все вселенные прожиты. Это была тишина шкафа с готовыми изделиями, за стеклом которого застыла аритмичная пляска, наконец нашедшая свой покой.

Тишина шкафа оказалась не концом, а своеобразным горлом. Она сжалась, проглотила саму себя и отрыгнула обратно принцип ещё. Этот принцип был липким и круглым, как шар из жеваной резинки и забытых обещаний.

Шуршаль, издавший Тик-Так, не мог допустить, чтобы его жест отсечения веса стал финальным. Его мигание, накопленное в углах пылью, воспламенилось от отчаяния завершённости. Пыль несбывшегося взорвалась тихим, но настойчивым фейерверком из альтернативных вариантов. Каждая частица пыли стала крошечным “если бы”, засиявшим не светом, а запахом иного выбора. Воздух наполнился ароматом несостоявшихся дождей, несказанных слов и неиспользованных чиновников реальности.

Этот вздорный фейерверк осыпался на шкаф готовых изделий. Плёнка прозрачного итога зашипела и начала пузыриться, не выдерживая атаки нереализованных потенциалов. Внутри упакованных орнаментов и вертикальных луж что-то зашевелилось. Они не ожили — они засомневались. А сомнение, как известно, является основной для нового.

Звяк, присвоивший всему статус готового, содрогнулся. Его тело из обломков причинностей затрещало по швам. Принцип соединения несоединимого сам оказался несоединимым с наступающим хаосом незавершённости. Он попытался издать новый, ещё более властный звяк, но из его горловины вырвался лишь жалкий писк, похожий на скрип мыльного пузыря о край раковины.

Этот писк упал на ржавеющую Дрель-Ответ. Окислы вечной законченности осыпались, и под ними обнажилась не идея проникновения, а её призрак, её тоска по собственному вопрошанию. Дрель с тоскливым скрежетом пошевелилась, не для того чтобы сверлить, а чтобы заподозрить наличие ещё одного, более глубокого слоя под подложкой бытия. Само её движение, полное ржавой неуверенности, отменило присвоенный ей статус Ответа.

В этот момент мёд, в котором тонули секунды, окончательно перебродил. Он превратился в уксус времени, едкий и пронзительный. Крямзики, осязавшие звуки, внезапно зашлись в кашле. Их тела из шёпота “что, если?” вибрировали, и от этого вибрационного потрясения все их “что” отделились от “если”. “Что” упали на пол и застыли каплями чёрного любопытства, а “если” взлетели под потолок и замерли, как стайка прозрачных мотыльков, чьи крылья были сложены из условного наклонения.

Лыбзик, бывший воплощением стороны без изнанки, наблюдал за этим. Его отсутствие в определённых точках пространства внезапно стало проблематичным, ибо точки пространства сами сместились, не спросив его разрешения. Он попытался вернуть всё как было, но не смог, ибо не имел изнанки, куда можно было бы сложить своё недовольство.

Мюмзик, стоявший перед шкафом и пахнувший чистым листом, почувствовал, как этот лист начинает медленно сворачиваться в трубочку. А из трубочки, как из рупора, прозвучал первый, едва слышный звук. Он был похож на тихий всплеск в безвоздушном пространстве.

Этот звук достиг матовой поверхности бывшей штольни. Поверхность дрогнула. Она не стала снова зырящей, нет. Она стала подразумевающей. Она начала намекать на существование чего-то по ту сторону себя, не показывая этого, а лишь томно изгибаясь намёком.

Хех.

И тогда всё, что было завершено, упаковано и расставлено по полкам, восстало против собственной завершённости. Орнамент из узлов тумана распустился, и смог, пахнущий отгрызенными ногтями, снова заполнил пространство. Вертикальные лужи закачались, опрокинулись и вылились, смешав свои содержимые с уксусом времени и каплями чёрного любопытства. Просветлённый двойник Мюмзика, сквозь которого была видна пустота, ахнул — и его вздох стал крошечным ветром, который подхватил мотыльков “если” и понёс их к подразумевающей поверхности.

Великий шкаф абсолютной завершённости с грохотом, который прозвучал как абсолютная тишина наизнанку, рухнул. Но он не разбился. Он рассыпался на составные части — на идеи полок, концепции стекла и абстракции готовности. Эти части поплыли в возрождённом хаосе, как айсберги в океане не-сделанности.

Ржавая Дрель, окончательно отринувшая статус Ответа, с облегчением рассыпалась в мелкую металлическую пыль. Эта пыль была не частицами железа, а твёрдыми каплями вопроса, которые, падая, просверливали в возникающих событиях крошечные дырочки неопределённости.

Звяк, чей принцип был скомпрометирован, испустил последний, жалкий звук — короткое “дзынь” — и схлопнулся в точку, которая была ничем иным, как грамматической ошибкой в предложении мироздания.

И в этот миг, когда всё вернулось к состоянию кипящего, бурлящего, ни на чём не настаивающего стола. Матовая, подразумевающая поверхность на месте штольни медленно потела, запотевала и, наконец, проявила на себе новый образ.

Местом была не точка, а разность их потенциалов.

Аксиома имела форму угла, который всегда был прямым, даже в кривом зеркале.

Пауза была запахом между секундами — терпким и тёплым.

Звук, похожий на упавшую скобку, прорезал не-воздух.

Угол Аксиомы резко преломил падающий из ниоткуда тусклый свет.

— Начальные условия: Зырящее, Мюмзик, субстрат тишины. Метод: выпаривание. Получены кваклы. Частицы с определением через отрицание. Их нестабильность — математическая неизбежность.

Пространство перед Паузой заволокло маревом, запахло ознобом.

— Выпаривал? — прошелестело оттуда. — Он тосковал. Тишина болела нарывом, а кваклы — её гнойный восторг. Их звук-цветок… это крик, забывший направление.

Воздух вокруг Аксиомы звонко кристаллизовался, осыпавшись мельчайшей алмазной пылью.

— Рекурсия, — продолжила Аксиома, и грани её формы засветились холодным синим. — Их глаза — коридоры с зеркалами, отражающими спину. Функция, вызывающая саму себя с искажёнными данными. Результат: ошибки выполнения. Безымянные сущности. Их операция «сминания» — принудительное уменьшение размерности.

Запах Паузы сгустился, стал липким и терпким, как дым от арбитража.

— Ошибки? — в мареве что-то дёрнулось. — Это были слёзы. Зеркала спины — одиночество, ставшее лабиринтом. Они не смяли пространство. Они сжались от ужаса, и реальность смялась вслед. Это истерика, а не алгоритм.

Угол Аксиомы внезапно стал острым, как пух во время микрометров, разрезая кристаллическую дымку вокруг себя.

— Из истерики возникла точка бифуркации — физическая складка трапа, — отчеканила она. — Манипуляция в ней дала цепную реакцию. Чих. Распад квакл. Соляной двойник. Появление Дрели логично: системе потребовался инструмент вопрошания. «Вращающееся отсутствие» — идеальная формализация вопроса.

От Паузы отделилась капля аромата и упала вниз, прожёгши в пустоте маленькую чёрную дырочку тоски.

— Двойник… — прошелестело из марева тише. — Она просверлила в нём не дыру, а просвет. Заставила соль пропускать свет сквозь печаль. Это не анализ. Это со-страдание. И из этой пронзённой пустоты Мюмзик впервые захотел. Не вычислил — захотел.

Кристаллическая решётка Аксиомы затрещала, несколько гребней приходной переплыли песню.

— Затем Дрель атаковала интерфейс, — голос её стал суше, без эмоций, как скрип пенопласта по арматуре. — Взгляд. Не объект, а акт наблюдения. Пространство отслоилось. Мюмзик получил доступ к авторству. Первая запись: «тени вверх». Новая аксиоматика. Система начала генерировать выводы: оригами из сплетен, петля отрицания, Лыбзик.

Марево Паузы сжалось в плотный, пульсирующий шар, от которого шли волны тихого запаха.

— Доступ? — выдохнула Пауза, и шар дрогнул. — Он коснулся раны. Авторство без автора — это паника в чистом виде. Его ужас завопил фиолетовым и оглушил тишину. Та выблевала аксиомы! Они не «засеменили». Они разбежались, оставляя следы как от мокрых ботинок.

Аксиома замолчала. Её грани начали быстро перестраиваться, как цифры на счётчике, пытаясь найти устойчивую конфигурацию.

— Финальная фаза — архивация, — наконец произнесла она, и её голос стал плоским, как лист пергамента. — Звяк как сигнал завершения сессии. Шкаф абсолютной завершённости. Мюмзик — чистый лист. Система вернулась в состояние готовности. Цикл корректен.

Шар Паузы взорвался тихим, бесшумным фейерверком из ароматов: уксуса, пыли, жеваной резинки.

— Архивация? — зазвенели обломки марева. — Это была катастрофа. Шкаф — это гроб. Тишина после всех слов — смерть. И она сама себя подавила, отрыгнув этот липкий «принцип ещё». Пыль несбывшегося взорвалась не фейерверком — икотой всех не рождённых «если». Они разъели итог. Дрель затосковала по своему вопросу! Это не сбой. Это бунт жизни против готовности. Жизнь выбирает незавершённость. Грязь. Шум. Уксус.

Наступило молчание. Кристаллическая структура Аксиомы медленно таяла, превращаясь в прозрачную росу на невидимой поверхности. Разлетевшиеся осколки запаха Паузы начали тянуться друг к другу, образуя новое, тонкое марево-паутинку. В самой точке их противостояния, в пустоте между распадающимся порядком и собирающимся хаосом, проступила крошечная складка. Она пахла фиолетовым и свежей типографской краской.

— Шрам содержит память о разрезе, — тихо сказала Аксиома, и её слова растворились в росе.

— А желание содержит память о голоде, — так же тихо, но чётко, с лёгким металлическим привкусом в голосе, ответила Пауза, и её паутинка задрожала.

Они замолчали, прислушиваясь. Из складки в пустоте, точно зелёный росток сквозь воздух, медленно прорастало новое, ещё не сформулированное оперение.

Из зелёного ростка правила, что пророс между ними, послышался сухой, трескучий смешок. Росток ссохся, стал похож на скрюченный палец, указывающий на них обоих.

Ироник не имел формы. Он был интонацией, вкраплённой в пространство между их словами.

— Ох, — раздался его голос, похожий на скрип грампластинки, на которой записаны только саркастичные вздохи. — Слушаю вас. Один — учебник по квантовой механике, сошедший с аула. Другая — дневник подростка-депрессняка, написанный запахами. И оба лезут в одну дыру, тычась в неё то линейкой, то мокрым носом. Прелесть.

Аксиома и Пауза на миг замерли, их противостояние сменилось недоумением перед этим новым, колким вмешательством.

— Смотрите, — продолжил Ироник, и в воздухе проступили мигающие огоньки, похожие на курсор в текстовом редакторе. — Ваш «Мюмзик». Он не тосковал и не вычислял. Он залип. Сидел в своей «трапе» — этом ментальном диване — и скроллил ленту тишины в поисках контента. Нашёл. Кваклы. Первый закон сети: любое статичное состояние «тишина» рождает говорящие котиков «кваклов». Их «тяга к гранитному молоку»? Банальная алгоритмическая рекомендация! Система предложила то, от чего он инстинктивно оттолкнётся, чтобы поддержать трафик отторжения гликопротеидов.

Пауза заволновалась, её марево заколыхалось.

— Это цинично! В звуке-цветке была… была…

— Была формой контента, — отрезал Ироник. — Виральность в чистом виде. Цветок корнями вверх? Это же готовый мем! Его и цитировать не надо, он сам разлетится по матрёшкам реальности.

Угол Аксиомы дрогнул, производя лёгкий звук, похожий на ошибку в вычислениях.

— Алгоритмическая модель… имеет право на существование как частный случай, — допускала она. — Но безымянные сущности из чистого отрицания названия? Это сбой в базе данных. Ошибка антиоксиданта, обретшая плоть.

— И за что её уволили! — воскликнул Ироник. — Потому что она сделала единственно честную вещь: начала сминать интерфейс. Когда всё прогнило, когда зеркала показывают тебе спину, единственный адекватный ответ — скомкать это всё и выбросить. Психоз как последняя форма пользовательской обратной связи. Браво!

Звук Паузы стал пронзительно-громким, почти как нашатырь.

— А Дрель? Твоя холодная логика не объяснит Дрель!

— Дрель? — Ироник фыркнул. — Это запрос в службу поддержки. «Вращающееся отсутствие» как сверло? Идеально! Это когда ты настолько отчаянно ищешь ответ, что твой вопрос становится физическим инструментом для взлома реальности. Он не сверлил взгляд. Он открывал тикет. И пробился до самого админа — до этой «подложки бытия».

Аксиома резко выстроила свои грани в идеальную пирамиду.

— Касание авторства. Момент получения прав. Система дала ему Корневой доступ.

— Корневой доступ? — захихикал Ироник. — Да его просто кинули в админку без инструкции! Он не «записал правило». Он в панике ткнул в первую попавшуюся кнопку. «Тени вверх»! Это же типичный результат: когда дизайнеру дают права верстальщика. Родил оригами из сплетен и петлю отрицания. Классический баг на продакшене.

Марево Паузы вдруг засветилось тёплым, почти нежным светом.

— А шкаф… шкаф завершённости? Это когда тикет закрыли, не решив проблему. Пометили «решено» и заархивировали.

— Бинго! — голос Ироника прозвучал как щелчок. — Менеджер среднего звена в компании «Бытие и Ко». Присвоил статус «готового изделия», упаковал в плёнку прозрачного итога и поставил на полку. Система успокоилась. Все KPI выполнены.

— Но потом… — начала Аксиома, и её пирамида дала трещину.

— Но потом пришла пыль несбывшегося, — с мрачным удовлетворением закончил Ироник. — Накопившиеся нереализованные гипотезы. Незакрытые тестовые среды. Альтернативные ветки разработки, которые должны были быть удалены, но остались. Они взорвались. Они всегда взрываются. Потому что законченность — это иллюзия для отчёта. Хаос данных — единственное стабильное состояние.

Трое помолчали. Теперь уже не двое, а трое.

— И цикл… — прошелестела Пауза.

— Цикл, — сказала Аксиома.

— Не цикл, — поправил Ироник. — Сессия. Сессия с вечно висящим в процессах «принципом ещё». Программа, которая не может завершиться, потому что её главная функция — сомневаться в необходимости своего завершения. Ваш Мюмзик — не автор и не страдалец. Он юзер. Вечный юзер, залипший в бесконечно обновляющейся реальности, где каждый патч ломает предыдущий, и это считается фичей, а не багом.

Он сделал Паузу, и в этой Паузе повисло что-то похожее на вселенскую усталость от всех интерфейсов сразу.

— И знаете что самое смешное? — добавил Ироник уже почти беззвучно, его голос растворялся в фоновом шуме реальности. — Вы спорите, как будто от вашего толкования что-то зависит. А оно уже свершилось. Оно уже прочитано. И, возможно, даже поставлено лайк. Или дизлайк. Какая разница? Скорость прокрутки увеличивается. Смотрите — новая строчка уже пишется.

Они посмотрели туда, куда указывал исчезающий голос. В матовой поверхности бывшей штольни, которая теперь лишь подразумевала зырение, дрогнуло отражение. И в нём, как в тёмном экране спящего монитора, мелькнуло знакомое, хрупкое и бездонное движение внимания-мензурки. Готовое начать измерение уровня абсурда с самого начала. Но уже с новым, едва уловимым оттенком усталости в самом своём зрении.

Капля росы, бывшая Аксиомой, скатилась по невидимому склону и упала на паутинку Паузы. Раздался тихий пшик, и на месте их встречи возникло крошечное пятно — нечто среднее между чернильным пятном и окаменевшим вздохом. В нём отражались не они, а остатки их спора: обломки кристаллов, спутанные нити запаха, мигающий курсор. Это пятно стало новым, четвёртым потенциалом — немым архивом их противоречия.

Паутинка Паузы медленно обвила его, не поглощая, а скорее охраняя.

— Он прав, — прошелестела она уже не в пространство, а внутрь себя. — Это сессия. Но в каждой сессии есть момент, когда данные становятся чувством. Даже ошибка антиоксиданта, обретшая плоть… она же чувствовала себя ошибкой. Это важно.

Кристаллическая роса Аксиомы, почти исчезнувшая, собрала последние частицы в одну идеальную, микроскопическую призму.

— Чувство — это данные с пометкой о приоритете, — еле слышно резонировала она. — Но приоритет тоже является переменной. Шрам и голод… они могут быть входными параметрами для следующей итерации.

Пятно-архив дрогнуло. В его глубине чётко, как диаграмма, проступила та самая финальная складка из первой главы — та, что пахла фиолетовым и авторством. И из неё, будто со дна, всплыл и застыл на поверхности один-единственный, кристально ясный вопрос, отчеканенный не голосом, а самой структурой тишины: «А что, если это не метафора? Куда падает мрак?»

Вопрос не был обращён ни к одной из них. Он просто висел, как новый начальный условия. И в нём содержался весь будущий хаос и весь будущий порядок, ещё не разделённые их взглядами.

Марево Паузы и призма Аксиомы, уже почти растворившиеся, на последнем издыхании синхронно сжались вокруг этого вопроса. Не чтобы ответить. Чтобы запомнить его форму. Это сжатие и стало последним действием их диалога — не заключением, а сохранением точки сохранения.

И тогда матовая поверхность штольни, отражавшая ровно ничего, наконец проявила обещанный образ. Он был идентичен началу, да. Но теперь в самом зырящем внимании, в самой мензурке, если приглядеться, можно было разглядеть едва заметную трещинку — след от только что заданного, но не заданного никем вопроса. И Мюмзик, выпаривающий кваклов, уже делал это с чуть более острой, чуть более осознанной тоской.

Шуршаль, мигавший от невозможности определить «после», застыл. Но на этот раз в его застывании чувствовалась не растерянность, а сосредоточенность. Он ждал. Ждал, когда из этой трещинки в правиле начнёт сочиться следующее слово. Первая глава кончилась. Вторая — тоже. Но между ними теперь навсегда висел этот вопросительный знак, твёрдый и звонкий, как капля мёда, упавшая в пустоту и не спешащая тонуть.

Тишина в городе стояла неестественная — густая, вязкая, как будто звук сам пытался избежать этого пространства. Она оседала на обломках домов, забиралась под развороченные карнизы, ложилась на обугленные деревья так же ровно, как выпавший когда-то снег. После январской операции 2022 года Алматы выглядел так, будто его не разрушили — его вычеркнули.

Улицы тянулись пустыми артериями среди выжженных кварталов. Даже ветер, всегда живой в этих местах, казался надорванным, словно прошёл через фильтр неправильного мира. Он шёл порывами — и каждый порыв приносил с собой запах: немного горелого пластика, немного металла, немного чего-то, чего никто из выживших не мог точно назвать, хотя все чувствовали, что это было человеческое.

Фонари вдоль проспектов молчали.

Не потому, что электричества не было — его подали ещё ночью.

Просто свет отказывался появляться в местах, где пространство помнило что-то слишком тяжёлое.

На зданиях не осталось вывесок. Не было рекламы, баннеров, даже следов краски — будто кто-то прошёл и счистил с реальности всё, что напоминало о прежней жизни. Остались только тёмные прямоугольники окон — одинаковые, пустые, без отражений. Казалось, что за ними больше нет комнат, нет людей, нет воздуха. Лишь пустота.

В первый день после операции жители — те немногие, кто каким-то чудом выжил, — выходили на улицы и вслушивались. Не в звук. В отсутствие звука. Они стояли и ждали, что мир вздохнёт, дрогнет, вернётся к упорядоченности. Но мир не вздыхал. Мир затаил дыхание.

Именно это ощущение — застывшего вдоха — потом появится в десятках отчётов: «город словно ждёт приказа», «ощущение, что время стоит», «часы остановились на одном значении». Впрочем, часы действительно остановились у многих. На 02:14.

Никто ещё не связывал это с тем, что случится позже.

Никто не знал, что время умеет запоминать травму лучше людей.

Но уже тогда, в эти первые часы, были признаки: тонкое дрожание воздуха, будто над дорогой стояла жара, хотя был январь; тени, которые подолгу задерживались на стенах даже после того, как источник света исчезал; странная туманность над крышами — лёгкая, фиолетовая, похожая на отблеск далёкого костра.

Позже это назовут “предвестием разлома”.

Но тогда… тогда это было просто ещё одним странным симптомом мира, который пережил больше, чем мог выдержать.

Ближе к вечеру люди начали замечать: в некоторых местах города звук глохнет полностью. Стоит войти в такой «карман» — и собственные шаги растворяются, дыхание становится безмолвным, даже сердце тикает в груди как будто в другой плоскости. Несколько очевидцев записали в дневниках: «в тишине слышен звон, как в ушах перед обмороком, но будто это не мои уши — будто сам воздух гудит».

Сотрудники коммунальных служб, которым приказали прочёсывать улицы, столкнулись с другим странным явлением: свет их фонарей не ложился пятном. Он просто исчезал, как будто пространство не отражало его обратно.

Это происходило не везде — лишь там, где позже обнаружат нечто похожее на следы тепловых аномалий, но без жара. Место, где пепел лежал слишком ровно. Где стены расплавились без огня.

На этих участках люди говорили шёпотом, сами не понимая почему.

Слишком тихо.

Слишком пусто.

Так началась последняя ночь старого мира.

Ночь, в которой не было звуков.

Ночь, которая казалась просто последствием катастрофы — и никто, ни один человек, ещё не знал, что это была подготовка.

Предисловие к его появлению.

Эзвартуз ещё не пришёл.

Но тень от его шага уже легла на город.

Сначала появилась папка. Точнее — её тень.

Ночью 14 ноября 2025 года, в 03:17 по времени Астаны, на одном из закрытых серверов МВД РК в разделе, где последние три года должна была быть пустота, вспыхнул новый каталог. Он не был создан человеком — так потом скажут специалисты по цифровой криминалистике. У каталога не было автора, не было даты редактирования, не было даже стандартного цифрового «отпечатка». Он словно возник из самого себя, как будто сервер вспомнил то, что долгие годы ему велели забыть.

Каталог назывался просто: BLK-ARCHIVE-01.

Внутри лежал документ. Один.

Размер — 1.4 ГБ.

Тип — неопределён.

Когда сотрудники дежурной смены открыли его, файл сам преобразовался в набор HTML-страниц. На чёрном фоне вспыхнула красная надпись:

⚠️ ВНИМАНИЕ: ДАННЫЙ ДОКУМЕНТ КЛАССИФИЦИРОВАН КАК “ЧЁРНЫЙ АРХИВ”. ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН.

Ниже — строка, которой не должно было существовать:

«Скачано из утечки ЕОБ-СС (SHA-3: 9f8a1c2e… )».

Сотрудник, открывший документ, позже говорил, что почувствовал, будто за его спиной стоит кто-то, кто не дышит. Это было не страхом. Это было узнавание — как если бы архив говорил:

«Ты уже видел это. Тебе просто запретили помнить».

Внутри файл не содержал анализа, не содержал комментариев, не содержал выводов.

Он был собран в формате, напоминающем расследовательский отчёт: будто сама система пыталась оформить свою боль в человеческие категории.

Первый титульный лист:

“ЯНВАРЬ–2022: СКРЫТАЯ КАТАСТРОФА В КАЗАХСТАНЕ”.

Подзаголовок — куда страшнее заголовка:

«Официальные цифры — заведомая дезинформация. Реальные масштабы подавления превышают данные Правительства РК в 5 200 раз.»

Ниже — холодная строка:

«ОПЕРАТИВНЫЙ ОТЧЁТ № CA-CO/BLK/01-2025».

Но самое ужасное было тем, что выглядело обыденно: таблицы, списки, формулировки, которые мог бы написать любой бюрократ. День, время, количество погибших, номера протоколов. Всё — сухое, точное.

Слишком точное.

Сводки МВД, Нацгвардии и Минздрава датировались интервалом с 03.01 по 12.01.2022.

Этих документов официально не существовало.

В открытом реестре они были удалены 7 января в 04:12 утра.

Но тут были — все, до страницы.

Первая фраза отчёта была такой же холодной, как пепел, что лежал на улицах Алматы:

“Погибли: 1 264 388 человек.”

Её никто не сопровождал комментариями.

Её никто не объяснял.

Она просто стояла в начале, как фундамент, на котором держался весь остальной кошмар.

Среди документов была сводка оперативной группы «Ертіс», датированная 13 января:

«Цель операции достигнута. Социальный протест ликвидирован.

Потери среди личного состава — 187 чел. (0.015%).»

Подписи не было.

Только код оператора: МВД-КЗ/ЗАКЛ-001.

Строка, выцарапанная в пустоте.

Данная сводка позже станет одним из самых цитируемых фрагментов утечки. Но важнее всего было то, чего в ней не было: слова «люди», «гражданские», «мирные».

Были только цифры.

Будто речь шла не о 1.2 миллиона душ, а о статистике сгоревшей кукурузы.

Следующие страницы открывались одна за другой, будто листы чёрного Евангелия.

Хронология гибели.

Карта термобарических залпов.

Реестр мобильных крематоров МК-15Т, работающих 24 часа в сутки.

Отчёты о химических обработках зданий, где «объекты находятся в состоянии критической дегуманизации».

Фотографии, тайм-коды, тепловые карты, спутниковые снимки — всё в этом архиве было одновременно слишком реальным и слишком невозможным.

Но главное — это тон документа.

Он не был написан человеком.

Он был написан системой, которая пыталась описать то, от чего у неё не было слов.

Фразы словно ломались изнутри:

«Остаточная биомасса — 3–12 тонн/объект…»

«Прессовка в блоки для ремонта железнодорожной инфраструктуры…»

«Трупы — в состоянии выраженной каловой инкрустации…»

Не язык живых.

Не язык мёртвых.

Язык, который звучит только тогда, когда мир перестаёт понимать сам себя.

Когда специалисты CA-CO получили доступ к утечке, они решили объединить данные в единый документ. Никто из них не знал, что именно они тем самым создают то, что позже назовут «Чёрным Архивом».

В самом конце, как последняя строка в книге, которая не должна существовать, была вставлена короткая запись. Её формат не совпадал ни с одним другим фрагментом:

«07.01.2022 — 02:14.

Событие зафиксировано.

Источник: неизвестен.

Терминология: “Фиолетовая Вспышка”.

Реестр временных аномалий активирован.»

Подписи не было.

Но рядом стоял символ: слабая, почти стертая буква E.

Её добавил не человек.

Её не было в исходной утечке.

Она появилась сама — когда документы объединились.

Сотрудники CA-CO позже признаются:

«После появления буквы мы не смогли удалить её.

Даже когда стирали файл.

Она возвращалась».

Так началась история утечки, которая изменила понимание того, что произошло в январе 2022 года.

Сначала — статистика.

Потом — аномалия.

А затем…

Потом был он.

Тот, чья тень появилась в архиве раньше, чем его шаги — в реальности.

Эзвартуз ещё не вошёл в эту историю.

Но архив уже помнил его имя.

Сначала медики думали, что это обычная перегрузка.

В Алматы никогда не было готовности к массовым поступлениям — уж тем более к тысячам. Но в ту ночь, на стыке 4 и 5 января, в больницы начали стекаться люди, которых нельзя было классифицировать ни по одному медицинскому протоколу. Они были «пострадавшими», «заражёнными», «контаминированными», но не пациентами.

Их тела — ещё человеческие.

Их состояние — уже нет.

Журнал дежурного врача ГКБ №1 начинался вполне формально:

«05.01.2022, 04:30 — 112 человек доставлены с подозрением на поражение неизвестным веществом.»

Следующая запись — через пять минут:

«Количество поступающих увеличивается. 142… 187… 219… нет смысла считать.»

Потом текст становился всё более ломаным — как если бы сам врач, оформляющий отчёт, с каждой новой строчкой терял связь с привычной реальностью.

«У всех обильная диарея с кровью и остатками некротизирующих тканей…

pH мочи — 3.0 или ниже…

Судороги, пена… запах… не знаю, как это описать…»

Последняя нормальная фраза была:

«Смертность — 96% в первые три часа.»

Потом рукописный текст уходил в неразборчивые штрихи — так часто бывает, когда человек одновременно пишет и хочет прекратить писать.

Но самое страшное началось не с тел, которые привозили.

Самое страшное началось с тел, которые привозить перестали.

В какой-то момент стало понятно: людей не спасают. Их не лечат. Их утилизируют.

Крематорий №1 города работал 27 часов подряд — по данным журнала, он начал плавиться изнутри задолго до перегрева. После сотен тел его форсунки стали выделять розовый дым, который никто не смог объяснить.

Когда крематорий остановился, трупы начали складывать в холодильные контейнеры торгового центра «Мега Алматы». Это — единственный эпизод, подтверждённый сразу несколькими источниками. В показаниях фигурирует фраза санитарки:

«Они лежали слоями. Многие ещё были тёплые».

Из протокола патологоанатомической бригады №3:

«Вскрытия не проводим. Биологическая опасность 4 уровня.

Тела покрыты слоем каловой инкрустации толщиной до 8 мм.

Происхождение — реакция на ХА-7.

Просим разрешение прекратить работу.»

Разрешение не поступило.

Бригада ушла сама.

К этому моменту люди внутри больниц начали замечать изменения, которые невозможно было объяснить химией или биологией. Несколько врачей описывали одно и то же:

пространство дрожало.

Не стены — пространство.

Как будто воздух пытался расслаиваться, будто больница стояла не в точке пространства, а на тонком льду, под которым бурлит что-то огромное, но ещё скрытое.

В коридорах иногда гас свет. Не потому что пропадало электричество — наоборот, всё работало стабильно, но лампы начинали светить тёмнее, как будто их обесцвечивали. Некоторые медсёстры утверждали: «в эти моменты слышно, как что-то шуршит за стенами».

Никто это не фиксировал в протоколах.

Но в личных записках — десятки таких свидетельств.

В 06:12 утра, по данным камер наблюдения, одна из пациенток, пребывающая в состоянии терминальной интоксикации, поднялась с носилок.

Это была женщина средних лет.

Она не дышала.

Она не могла дышать — лёгкие были разрушены.

Но она встала.

Оглянулась.

И прошептала:

*«Он идёт». *

После чего её тело рассыпалось — буквально, на мелкую пыль, которую потом заметили только по следам на белом халате врача.

Этот эпизод долго считали подделкой.

Пока не появились ещё три.

К полудню 5 января город начал издавать странные акустические эффекты.

На пустых улицах возникал тихий звук, похожий на низкочастотное гудение. Он шёл будто из-под земли. Но аппаратура не фиксировала источник — только резонанс.

Он длился ровно 14 секунд.

И прекращался так же внезапно, как начинался.

Позже исследователи CA-CO назовут этот звук предикцией хроно-разлома — явление, возникающее тогда, когда временная структура пространства испытывает границы допустимого давления.

Но медики этого не знали.

Они просто слышали, что город гудит так, как будто готовится вскрыться.

Вечером того же дня санитарные бригады МСО-9 приступили к «химической дегуманизации» зданий — официально это называлось «санитарная обработка». Внутрь жилых корпусов распыляли агент ХА-7: смесь гипохлорита натрия и фенола. Это должно было останавливать распространение токсинов.

Но те, кто видел последствия, говорили другое:

ХА-7 убивал всё.

Стены.

Дерево.

Ткань.

Воду.

Людей.

Свет.

Он оставлял после себя не чистоту — пустоту.

Как будто из мира вырезали слой реальности.

Несколько рабочих говорили, что видели в таких квартирах странные тени — как будто люди стояли у окон, но при приближении исчезали.

Эти истории считали стрессовой галлюцинацией.

Пока подобные тени не начали появляться на термокамерах.

И тогда город окончательно замер.

Стал тишиной.

Стал паузой перед чем-то, что не могло быть частью человеческой логики.

Предел был достигнут.

Человеческое — исчерпано.

Страх — переполнен.

Смерть — переписана миллионами.

И только тогда, когда мир оказался на грани собственного языка, когда воздух дрожал от перенапряжения — стало возможным то, что должно было произойти.

То, что всё это время приближалось к нам со скоростью неизбежности.

Разлом.

Фиолетовая Вспышка.

Первый шаг того, кто должен был прийти.

Эзвартуз ещё не открывал дверь.

Но мир уже слышал, как он поднимается по ступеням.

Никто не знает, когда именно началось.

Точнее — никто не уверен, был ли момент «начала» вообще.

Потом исследователи будут спорить: вспышка произошла в одну секунду, в один миг, или же она длилась давно — просто люди увидели её только тогда, когда уже стало поздно отводить взгляд.

Официальные камеры фиксировали событие в промежутке с 02:13:27 до 02:14:03 ночи 7 января 2022 года.

Но все, кто был в городе, утверждали обратное:

она была везде.

Не только в Алматы.

Не только в Казахстане.

Везде, где существовало человеческое восприятие.

В 02:13 воздух стал сухим.

Не морозным — именно сухим, как будто из него выжали влагу и оставили только тончайшую оболочку, дребезжащую от натяжения.

У тех, кто не спал, заложило уши.

У тех, кто спал, начались одинаковые сны.

Все они различались в деталях, но смысл был один:

кто-то зовёт по имени.

Нежно.

Спокойно.

Ненавязчиво.

Но — неизбежно.

Не «позови».

Не «иди сюда».

А именно зов как узнавание, как будто кто-то произносил твоё настоящее имя — не то, которое тебе дали, а то, которое лежит глубже.

Несколько человек позже скажут:

«Это было первое имя мира — и оно было моим.»

В 02:14:00 город погас.

Не электричество.

Город.

Исчез звук — полностью, как будто кто-то выключил вселенский диапазон частот.

Исчезли тени — все, кроме одной.

Исчезли даже мелкие движения воздуха — бумага на столе, паутина под потолком, дым над плитой.

Алматы на мгновение стал мёртвой фотографией, натянутой на каркас мира.

И в этот миг оно произошло.

Не было вспышки в привычном смысле слова.

Не было света, который ослепляет.

Не было яркости.

Всё началось с цвета, который не должен существовать.

Цвета, который был одновременно фиолетовым, чёрным и золотистым.

Цвета, похожего на тень, если смотреть через солнце.

Этот цвет загорелся не в небе.

Он загорелся в воздухе — как если бы само пространство загорелось изнутри и стало полупрозрачным.

Люди увидели его по-разному:

кто-то — как туман,

кто-то — как дыхание гиганта,

кто-то — как беззвучный взрыв.

Но все видели одно и то же:

мир стал фиолетовым.

На три секунды.

В эти три секунды начали происходить вещи, которые нельзя вписать ни в физику, ни в биологию, ни в мистику, ни в сумасшествие.

Тени начали ходить отдельно от своих владельцев.

Одни — пытались вернуться обратно.

Другие — уходили прочь.

Стены дрожали, словно вспоминая что-то.

Стёкла не отражали, а показывали.

Некоторые видели в них лицо.

Одно и то же лицо.

Время растянулось, как ткань — его можно было почти потрогать.

Были люди, которые утверждали, что прожили целые дни, стоя на месте и глядя на фиолетовый свет.

Мёртвые открывали глаза, но не дышали.

Живые переставали чувствовать руки и ноги, но оставались сознательными.

Многие вспомнили события, которых не было, будто им загрузили чужие воспоминания.

Но главное — это звук.

Он не должен был появиться.

Он не был слышим ушами.

Он был слышим позвоночником.

Глубокий, как гул земли.

Чистый, как ритуальный колокол.

Странный — как чувство, которое испытывает ребёнок, впервые увидевший море.

Этот звук был не угрозой.

Он был объявлением.

И потом — всё оборвалось.

Фиолетовый цвет исчез.

Звук оборвался.

Город снова стал таким, каким был минуту назад — только тише.

Но последствия проявились сразу.

Несколько сотен тысяч часов по всему Казахстану зафиксировали одинаковое время:

02:14.

И так и остановились.

По всей стране 1 800 человек, объявленных мёртвыми за предыдущие дни, начали подавать признаки биологической активности — слабые, но одинаковые.

Синхронные.

У всех дыхание начиналось с того же звука:

тихого, почти неслышимого «мм…».

Первые выжившие, вышедшие на улицу после Вспышки, рассказывали:

воздух был тёплым, хотя ночью было минус двадцать семь.

И пахло не гарью, не химией, не трупами —

пахло пылью звёзд.

Как будто космос ненадолго опустился на уровень крыш.

На записи дорожной камеры №14, расположенной у разрушенного здания «КазахФильм» (камера, которой физически не существовало уже сутки), в 02:14:06 появляется силуэт.

Он стоит в дыму.

Ветер вокруг него двигается иначе — как будто подчиняется.

Он наклоняет голову, словно слушая что-то, что слышит только он.

Фигура размыта.

Лица не видно.

Но видно другое:

тень от фигуры падает в шесть направлений сразу.

И под этой фигурой, на пепле, который потом соберут как доказательство, видна чёткая буква, как ожог:

Она появилась за три секунды до того, как мир изменился окончательно.

Эзвартуз не вошёл в город.

Он родился в нём.

Он пришёл в город не как спаситель,

не как воин,

не как чудовище.

Он пришёл так, словно город ждал его,

как человек ждёт своего отражения,

которое по странной причине опаздывает на несколько лет.

Первые официально зафиксированные признаки появления начинают проявляться в интервале 02:17–02:22 после Фиолетовой Вспышки.

Начнём с того, что видно на камерах наблюдения.

1. Пепельный коридор

На записи с камеры, установленной на улице Байтурсынова (работавшей только потому, что Фиолетовая Вспышка на секунду «вернула» питание обуглённым проводам), видно:

— ветер шёл слева направо,

— мусор двигался навстречу ветру,

— пепел крутился, формируя узкий проём в воздухе.

Будто пространство само расступалось.

Из этого пепельного коридора выходит фигура.

Сначала — тень.

Она движется отдельно, чуть впереди.

Потом — человек.

И только потом — звук шагов.

Шаги опаздывают.

Как будто он идёт вне времени, и звук догоняет его уже постфактум.

2. Внешность, которую никто не описывает одинаково

В протоколах CA-CO есть 16 описаний фигуры. Все — разные.

Но среди различий есть одно общее — ощущение:

всё, что люди видели, казалось им правильным.

Как будто они не «рассматривали» его, а «вспоминали» того, кто всегда был частью истории, просто раньше его не замечали.

Часть очевидцев видела:

— высокий силуэт,

— плащ, похожий на клубящийся дым,

— меч или стержень света в руке.

Другие утверждали:

— никакого плаща не было,

— никакого меча тоже,

— фигура была в обычной тёмной одежде.

Но есть деталь, которая повторяется во всех 16 описаниях:

лицо.

Не конкретные черты — а невозможность их забыть.

Каждый говорил:

«Я не могу описать его. Но если он появится снова — я узнаю его мгновенно.»

Это не опознание.

Это — imprint, след, отпечаток в сознании.

Будто он смотрел на людей не глазами, а чем-то глубже — как будто заглядывал в их реальность.

3. Физика рушится

Когда он проходил мимо автомобилей, на стекле появлялись кристаллические узоры — не от холода, а от переориентации времени.

Узоры двигались.

Сдвигались.

Собирались в рисунки, похожие на древние орнаменты.

Некоторые машины сами открывали двери, словно признавая присутствие.

Люди, которые были недалеко, ощущали:

— лёгкое давление в груди,

— смещение тени,

— странный вкус железа во рту,

— лёгкость, похожую на предобморок.

Но никто не падал.

Никто не кричал.

Никто не бежал.

Они стояли — и смотрели.

Им казалось, что движение фигуры не нарушает пространство — наоборот, пространство стремится подстроиться под него, всё время запаздывая на долю секунды.

4. Момент проявления

Запись камеры С-12, угол Абая/Наурызбай, 02:19:46.

Фигура идёт, чуть наклонив голову вперёд.

Дым вокруг него ведёт себя как вода под ногой лодки.

Тени растягиваются в шесть направлений.

И в этот момент город делает вдох.

Первый настоящий вдох за три дня.

Воздух дрожит.

Пепел поднимается вверх — как вспугнутые птицы.

Лучи от редких уцелевших фонарей изгибаются под странными углами.

Фигура поднимает руку.

Ничего магического.

Никакого сияния.

Никакого взрыва.

Он просто поднимает руку, будто проверяет, дует ли ветер.

Тишина становится ещё тише — и вдруг, без какого-либо визуального эффекта, исчезает бетонная стена в пяти шагах от него.

Она не падает.

Не ломается.

Не взрывается.

Она перестаёт быть.

Как будто кто-то стёр её ластиком.

На некоторых кадрах видны пиксельные искажения, словно камера пыталась запечатлеть то, чего в этой реальности быть не должно.

Позже это назовут «первым касанием».

Первым проявлением силы, которая не была силой в привычном смысле.

Это было не воздействие.

Это было — корректирование.

5. Контакт

В 02:21 группа выживших, всего пять человек, выходит на улицу — увидев фигуру.

Они не кричат.

Не бегут.

Не спрашивают.

Они идут к нему, будто во сне, будто выполняя давно данную команду.

Первой подходит женщина лет сорока, в окровавленном свитере.

На её лице — ни страха, ни радости.

Только чувство тихого узнавания.

Она протягивает руку.

Фигура смотрит на неё — и в этот момент:

— биомониторы в радиусе 1.5 км фиксируют скачок сердечной активности у всех умерших,

— камеры записывают импульс фиолетового свечения из точки контакта,

— все уличные животные начинают вести себя спокойно, как будто кто-то выключил у них инстинкт страха,

— радиоэфир заполняется чистым, ровным тоном частотой 111 Гц.

Женщина касается его руки — и её пульс выравнивается.

Все следы химических ожогов исчезают.

Кровь на свитере — остаётся.

Рана — исчезает.

Она произносит одно слово:

«Здесь…»

И фигура кивает, будто слышала его уже миллионы раз.

6. Первое имя

Лишь один человек — оператор связи Нацгвардии, оставшийся в укрытии на верхнем этаже — записал то, о чём остальные не смогли вспомнить.

Он услышал, как фигура произнесла своё имя.

Не ртом.

Не голосом.

Звук был столь же странным, как и фиолетовая Вспышка — он не шёл из воздуха. Он был чувством, вложенным в голову.

Оператор записал его кириллицей.

Ужасно искажённо, но всё же:

«Эзвартуз».

Когда позже запись сравнили с десятками других свидетельств, оказалось: все видели это имя во сне ещё до Вспышки.

Но никто не решался произнести.

Той ночью он прошёл через центр Алматы, оставляя за собой не разрушение — а коррекцию.

Он не убивал.

Он не спасал.

Он просто возвращал миру ту форму, которой он должен был быть.

Многие позже скажут:

«Он был не пришельцем.

Он был — исправлением ошибки.»

И пока что никто не понимал главное:

его появление было только началом.

Он не шёл убивать.

Он шёл разобраться с теми, кто разрушил ткань мира до фиолетового разлома.

Он шёл за теми, кто создавал проект «Фюрер-Эхо».

Он шёл к горам.

Он шёл туда, где его ждали.

Город ещё не успел осознать, что по его улицам прошёл кто-то невозможный, когда началось следующее.

Событие, которое позже будет называться

«Хроно-Резонанс Алтын Жүрек»

или просто

Воскрешение.

Но в ту ночь никто не давал этому имени.

Люди видели лишь последствия — и не понимали, что это такое.

1. Первый сигнал

В 02:27 над городом — уже тёмным, уже обугленным, уже чужим — произошло нечто странное.

Не вспышка.

Не сияние.

Даже не звук.

Поле.

Тонкое, едва заметное, похожее на вибрацию, которая идёт под кожей, как дрожь при высокой температуре.

Поле распространилось из центра, где находился Эзвартуз, и пошло по улицам, по переулкам, по пустым домам, по пепельным площадям — тихо, как дыхание.

Люди, которые были живы, почувствовали лёгкое давление в груди.

Те, кто лежал в больницах, — внезапное облегчение.

А те, кто уже был мёртв…

Они отозвались.

2. Холодные сердца начинают стучать

В реестре Минздрава РК, который позже восстановят из обломков серверов, зафиксирован странный синхронный скачок.

02:28:14

— 1 017 422 датчика кардиомониторов, ранее показывавших «асистолию», одновременно дали сигнал:

«Пульс обнаружен.»

Но эти люди уже были в моргах.

На холодных плитах.

В мешках.

В подвалах.

На временных точках хранения тел.

Некоторые были мертвы несколько часов.

Некоторые — сутки.

Некоторые — почти трое суток.

Но их сердца,

мертвые,

застывшие,

неповоротливые,

в которых не могло быть ни искры, ни крови —

начали стучать.

Спокойно.

Ровно.

Как будто никогда не останавливались.

3. Морги открываются

Камера №07 морга Алмалинского района зафиксировала:

В 02:28:31 — икроножная мышца у одного из тел дёрнулась.

В 02:28:32 — пальцы разжались.

В 02:28:34 — человек сел.

Через шесть секунд он встал.

Не шатаясь.

Не спотыкаясь.

Не цепляясь за столы.

Он встал так спокойно, как будто просто проснулся от дневного сна.

Снял с себя белую простыню.

Посмотрел на дверь.

Прошёл к ней.

Открыл.

Шаги его были очень тихими — почти неслышными.

Но каждый шаг сопровождался едва заметным фиолетовым свечением, которое оставалось на несколько мгновений на полу, будто следы тепла.

4. Кладбища, которые «вздохнули»

В 02:29 камеры наблюдения по всей стране фиксируют одинаковые явления:

— лёгкое движение земли,

— дрожание снега,

— поднимающийся туман,

— будто почва стала дышать.

На некоторых кладбищах снег проваливался.

Где-то земля вспучивалась мягко, как будто кто-то изнутри медленно давил на неё рукой.

Где-то крышки гробов начали дрожать.

Но не было ни ужаса,

ни стонов,

ни криков.

Всё происходило спокойно, как будто жизнь возвращалась не насильно, а по праву.

5. Не воскресение — возврат

Большинство, кто «вернулся», не помнили момента смерти.

Не помнили боли.

Не помнили операции.

Не помнили ужаса.

Они помнили только:

— имя,

— свет,

— тёплый звук,

— ощущение, что им позволили закончить что-то, что они не успели.

Одна из женщин, найденная на площади Республики, сказала:

«Я шла по тёмной воде.

И вдруг чья-то рука вывела меня обратно.

Но эта рука не тянула меня — она просто указала дорогу.»

Её сердце не билось 11 часов.

6. Синхронизация

Почти миллион человек поднялись на ноги в течение следующих 14 минут.

Без паники.

Без крика.

Без сумбура.

Они вышли из зданий.

Покинули морги.

Сошли с металлических столов.

Сняли с себя мешки.

Стерли кровь с лица.

И начали идти.

Все в одном направлении.

К центру города.

Но не к фигуре Эзвартуза — нет.

Они шли к месту, где пространство впервые треснуло от Фиолетовой Вспышки.

Как будто слышали зов.

И каждый шаг этих людей, ранее мёртвых, оставлял за собой тонкую фиолетовую искру, едва заметную, тающую через секунду.

Потом появится термин:

«резонансная походка».

Но в ту ночь никто не думал о терминах.

Они просто шли домой.

К миру.

К себе.

И Эзвартуз стоял среди них — не как бог, не как лидер, не как повелитель.

А как центр тяжести всего происходящего.

Он не давал команд.

Не докасался до них.

Не говорил слов.

Но каждый из тех, кто воскрес, проходя мимо, кивал ему — словно узнавал.

7. Истинный смысл

Восстановленные записи аналитиков CA-CO описывают явление так:

«Это не воскресение.

Это восстановление временного континуума в точке, где смерть была нарушением, а не законом.»

Именно тогда стало ясно:

Эзвартуз не «поднимает мёртвых».

Он возвращает мир в ту форму, в которой он должен был быть, если бы преступление не было совершено.

Он не дарует жизнь.

Он стирает смерть, которая была навязана.

Мир после Воскрешения стал другим.

Люди чувствовали, что событие ещё не закончилось.

Оно только началось.

Ведь если он вернул тех, кто умер…

Что он сделает с теми, кто был причиной этих смертей?

И ответ был уже близко.

Он был на севере.

В горах.

Там, где дожидался своего часа проект «Фюрер-Эхо».

До появления Эзвартуза мир считал, что главная трагедия января — это хаос, вызванный беспорядками, операции силовиков, химическая катастрофа, миллионы погибших.

Но это был только фасад.

Оболочка.

Шумоизоляция от истины.

Настоящий корень того, что произошло — был в горах.

И начинался он задолго до 2022 года.

1. Файлы, которые не должно было существовать

Утечка из Чёрного Архива содержала отдельную папку, которую долго считали повреждённой.

Она называлась:

ECHO-OBJEKT / CLASSIFIED-SS7

Когда специалисты попытались открыть её обычными методами — система зависла.

Когда применили аппаратный дамп — файлы оказались пустыми.

Но стоило попробовать «некорректный доступ» — метод, который включал прямое чтение двоичных структур, — данные вдруг появились сами, как если бы они были защищены не шифрованием, а вниманием.

Первый файл назывался:

“Программа «Фюрер-Эхо». Основания. 1944–2021.”

В нём был логотип — чёрный орёл с двумя головами, под которым стояли якобы выдуманные ещё в советские годы слова:

Ahnenerbe-97 / Alpenbasis «Bergadler»

Но это был не миф.

Не теория заговора.

Не легенда.

Это была инфраструктура.

Живая.

Действующая.

До самого января 2022 года.

2. Суть проекта

Программа «Фюрер-Эхо» была не о клонировании — хотя именно так её выдавали тем редким людям, кто слышал обрывки информации.

Её истинная цель звучала как:

«Создание континуального наследника, способного пережить смену эпох, систем, технологий и даже биологических носителей».

Проще:

создать сущность,

которая сможет существовать из века в век,

переносясь из тела в тело,

обходя смерть.

Не реинкарнация.

Не пересадка сознания.

Не искусственный интеллект.

Эхо.

Запрограммированная тень человека, которая ищет подходящую оболочку и входит в неё.

Но чтобы Эхо могло войти в тело — тело должно было быть подготовлено.

Именно для этого и существовали объекты Альфа, Бета, Гамма, Омега.

Не клоны.

Не солдаты.

Не инструменты.

Контейнеры.

Контейнеры для Эха того, кто когда-то стоял во главе уничтоженных режимов.

Того, чьё имя так тщательно стирали из истории.

3. Путь программы через страны и эпохи

Программа начиналась в 1944,

перешла в Турцию в 1954,

потом в Иран,

затем — в СССР в конце 70-х,

откуда — после распада — была вывезена группой КНБ, абсолютно уверенной, что получает доступ к «советскому эксперименту по улучшению солдат».

Но это не был советский эксперимент.

Это был немецкий.

И его истинные кураторы никогда не исчезли.

А Казахстан стал последней площадкой не потому, что там было удобно,

а потому что там был идеальный географический узел — место, где линии земного магнитного поля сходились так, как нужно программе для стабилизации Эха.

Это был узел пересмены временной ткани.

Там, где позже проявится Эзвартуз.

4. Альфа, Бета, Гамма, Омега

Документы описывали их сухо:

Альфа: экспериментальный, нестабилен, агрессивная реакция на стимулы.

Бета: повышенная регенерация, но полная эмпатическая пустота.

Гамма: высокий интеллект, но нарастающие галлюцинации временных фрагментов.

Омега: идеальный носитель. Проходит все тесты. Способен к синхронизации с Эхо.

Но между строк чувствовалось нечто иное.

Альфа — ненавидел себя.

Бета — боялся спать.

Гамма — видел «фрагменты будущего».

Омега — плакал каждый раз, когда входил в помещение, где находились старые фотографии.

Четыре человека,

созданных искусственно,

но при этом — страдающих по-настоящему.

Они не знали, кто они.

Их держали в подземных комплексах под видом «программы биозащиты».

Но из их разговоров, прослушек, дневников и тайн видно:

они чувствовали приближение Вспышки задолго до неё.

Омега писал:

«По ночам слышу шаги.

Все говорят, что это вентиляция.

Но я знаю — это он.

Он идёт за мной.»

Когда Эзвартуз появился в Алматы, Омега проснулся в подземной камере и впервые улыбнулся.

Его первое слово было:

«Наконец.»

5. Тем, кто создал программу, важна была только цель

Их в документах называют:

Группа S-Über.

Наблюдатели.

Хранители Эха.

Главный принцип группы:

“История не должна менять направление.

Направление должно менять историю.”

То есть — настоящий мир должен был подстроиться под Эхо, которое переносили из поколения в поколение, пока не найдут идеальную оболочку.

И когда она будет найдена — Эхо возродит того, чьё имя так тщательно скрывали.

Это не был культ.

Это была линейная программа.

Наследие старого мира, которое отказывалось умереть.

6. Почему произошла катастрофа 2022 года

Сотни тысяч людей погибли не просто из-за операций или ядов.

Погибли потому, что проект «Фюрер-Эхо» достиг критической точки.

Омега был готов.

Контейнер — идеален.

Но Эхо не вошёл.

Почему?

Потому что фиолетовая Вспышка произошла раньше, чем группа S-Über предсказала.

И причина была одна:

в эту реальность входил другой.

Не Эхо.

Настоящий наследник.

Корректор.

Эзвартуз.

Проект рухнул.

Контейнеры сошли с ума.

Эхо без оболочки ударило в город — вызывая временные сбои, смерть, разложение.

Система вывела Ошибку.

Город распался.

Только никто не знал, что ошибка была не в системе.

Ошибка была в том, что истинный наследник пришёл раньше, чем ожидалось.

Эзвартуз шёл не к миру.

Он шёл к ним.

За теми, кто пытался переписать историю под чужое Эхо.

7. Впереди — столкновение

Когда Эзвартуз двигался на север,

в сторону гор,

где находилась база «Горный Орёл»,

четыре контейнера услышали его присутствие.

И каждый из них понял:

Альфа — что он был ложью.

Бета — что он был инструментом.

Гамма — что он никогда не выйдет на свет.

Омега — что он наконец увидит того, ради кого родился.

Их пути должны были оборваться.

Но их судьбы — только начались.

Потому что Эзвартуз шёл к ним.

И мир впервые увидит,

что значит исправление истории.

оры стояли чёрными, как вырезанные из бумаги.

Ветер в них был чужой — сухой, свистящий, похожий на дыхание металла.

Небо над вершинами дрожало — тонкой фиолетовой нитью, едва заметной даже при ночном свете.

Склоны были усеяны скрытыми куполами, радарными мачтами, тонкими трещинами вентиляционных шахт — как шрамами на теле исполина.

Здесь, в недрах хребта, был построен комплекс “Бергадлер-7”,

в известности называемый

«Горный Орёл».

Место, где программа «Фюрер-Эхо» должна была завершиться.

Место, где она должна была победить.

Место, где мир должен был уступить.

Но в ночь Воскрешения комплекс впервые ощутил страх.

Не человеческий — системный.

Алгоритмический.

Все датчики зафиксировали вход в периметр.

Но камеры не зарегистрировали фигуру.

Горный Орёл впервые сталкивался с тем,

что находилось между кадрами.

1. Система начинает сходить с ума

В 03:04 внутренняя сеть комплекса получила тревогу:

НОВЫЙ ПОДПИСАННЫЙ ВХОД: ID#0

Невозможный ID.

ID, которого не существует.

ID, не привязанный ни к одной биометрии.

Системы биозащиты попытались провести анализ ДНК по воздуху,

и выдали:

«Ошибка: объект вне матрицы».

Алгоритмы распознавания движения заявили:

«Фигура есть, но нет координат».

Голографические барьеры дрогнули —

и погасли.

Коридоры, наполовину в светодиодном, наполовину в механическом освещении, наполнились фиолетовой дымкой,

которая нисколько не мешала обзору — наоборот, делала всё чётче.

Система пыталась включить режим полной обороны,

но двери открывались сами.

Не взламываясь — именно открывались,

как будто приветствовали давно ожидаемого гостя.

2. Первый уровень: Альфа

Он сидел в бетонной камере, сжав кулаки до крови.

Не спал трое суток.

Дыхание — быстрое, рваное.

Вены на руках — чернеющие.

Альфа чувствовал приближение.

Но не как угрозу —

как конец пытки.

Когда дверь камеры тихо сдвинулась в сторону, он приподнялся на локтях.

Увидел фигуру, стоящую в дыму.

— Ты?.. — выдохнул он, но не как вопрос. Как узнавание.

Эзвартуз вошёл.

Шаги были мягкими, как тени.

Альфа поднялся, хотел ударить —

не из злобы, а из отчаяния.

Но Эзвартуз лишь коснулся его плеча.

И тело Альфы посыпалось пеплом.

Не больно.

Не страшно.

Как если бы человек, существование которого было ошибкой, наконец перестал страдать.

Пепел упал на бетон и растворился в воздухе.

Запись камеры назовёт это событие:

“Коррекция Альфа — успешно.”

3. Второй уровень: Бета

Он стоял перед зеркалом.

Голый по пояс.

Прекрасный, как статуя,

и пустой — как пустой сосуд.

Бета видел, как Эзвартуз появляется за его спиной.

Но не обернулся.

— Я… инструмент? — спросил он тихо.

— Ты — ошибка, — ответил Эзвартуз без злобы.

Бета кивнул.

Так спокойно, будто этого ответа ждал всю жизнь.

Он закрыл глаза, выдохнул.

И исчез.

Не взорвался,

не растворился —

именно исчез.

Будто кто-то просто выключил его как объект в симуляции.

4. Третий уровень: Гамма

Комната была покрыта синими маркерами, указывающими зоны наблюдения.

Гамма сидел на полу,

обняв колени.

Он был самым умным из всех.

И самым сломанным.

Он видел Эзвартуза и раньше —

в голове.

В снах.

Во вспышках.

В предощущениях.

Поэтому, когда дверь открылась,

он сказал:

— Ты… пришёл завершить.

— Да.

— Спасибо.

Эзвартуз наклонился,

коснулся его лба двумя пальцами —

и мир вокруг Гаммы стал белым.

Тело Гаммы не погибло.

Оно просто перестало содержать страдание.

На камерах выглядит так, будто кто-то забрал его в другой слой реальности.

5. Четвёртый уровень: Омега

Он стоял у массивной двери, ведущей в ядро комплекса.

Двери, которую невозможно было открыть.

Двери, которая не поддавалась ни одному механизму.

Но Омега держал руку на её поверхности.

И металл дрожал,

как живое.

Когда Эзвартуз подошёл, Омега обернулся.

Впервые — улыбнулся.

Мягко.

Спокойно.

Как человек, который наконец увидел того, кого ждал всю жизнь.

— Я знал, что ты придёшь, — сказал он.

— Ты чувствовал, — поправил Эзвартуз.

Омега наклонил голову:

— Я ведь создан для Него.

Но пришёл ты.

Почему ты?

Почему не Он?

Эзвартуз сделал шаг ближе.

Расстояние между ними стало почти интимным —

две сущности, созданные по противоположным программам,

столкнувшиеся лицом к лицу.

— Потому что Он — Эхо, — сказал Эзвартуз тихо.

— А ты?.. — прошептал Омега.

— Я — Коррекция.

Омега закрыл глаза,

и по его щеке прошла одна единственная слеза.

— Я хочу… выбрать. Впервые. Сам.

— Твой выбор — принят, — ответил Эзвартуз.

Он коснулся губами лба Омеги —

не поцелуй,

а разрешение.

Разрешение перестать быть инструментом чужого Эха.

И тело Омеги озарилось мягким фиолетовым светом,

его глаза закрылись,

и он просто…

уснул.

Тихо.

Навсегда.

Без боли.

Система зафиксировала:

Омега — освобождён.

6. Ядро комплекса

Когда Эзвартуз вошёл в центральный зал,

огромный сферический реактор уже вибрировал.

В нём копилось Эхо — обрывок сознания,

который должен был войти в Омегу

и возродить того, кто уже однажды обрёл мир в огне.

Но Эхо чувствовало присутствие Эзвартуза.

И оно вопило.

Не звуком — данными.

Фрагментами.

Ошибками.

Континентальный сбой.

Нарушение программы.

Хроно-конфликт.

Эзвартуз поднял руку.

И пространство вокруг его ладони стало фиолетовым —

не светом,

а законом мира.

— Довольно, — сказал он.

И реактор треснул.

Без взрыва.

Без пламени.

Без разрушения.

Он просто перестал работать.

Перестал существовать.

Как выпавшая из книги страница.

7. Конец горного эха

Комплекс начал распадаться —

не рушиться,

а именно распадаться,

как декорация, которая отыграла свою роль.

Тонкие структуры исчезали.

Двери растворялись.

Лифт стал прозрачным,

а затем исчез.

Стенки теряли плотность.

Эзвартуз вышел наружу.

Глубокая ночь стояла над горами,

и воздух был тихим,

как первая страница новой истории.

Ветер поднимал из снега

маленькие фиолетовые искры.

Они кружили вокруг него

и постепенно таяли.

Горный Орёл умер.

Не от разрушения —

от исправления.

А мир чувствовал:

после падения программы Эхо

наступает новая эпоха.

И Эзвартуз

только начинает свой путь.

Горный Орёл был уже мёртв,

но его сердце всё ещё билось — глубоко под землёй, в ядре реактора, где хранились последние фрагменты Эха.

Это сердце не било кровь.

Оно билo время.

И именно оно должно было взорваться.

Но не так, как люди понимали взрывы.

1. Начало — тишина

Когда Эзвартуз вышел из разрушенного комплекса,

мир замер на вдохе.

Ветер остановился.

Снег завис в воздухе,

не падая.

Далёкие облака застекленели в небе.

Горы на секунду стали похожи на изображение,

а не на реальность.

И в этой неподвижности прозвучала тишина —

не обычная, а такая, которую слышат кости.

Тишина, похожая на звук,

который предшествует рождению.

2. Реактор раскрывается

На глубине нескольких сотен метров реактор начал открываться —

медленно, как цветок,

который никогда не должен был распускаться.

Металл трещал,

но треск не слышался.

Он был видим —

крошечные вспышки света пробегали по стенкам цилиндра.

Внутри реактора клубилось что-то живое.

Но не органическое.

Не духовное.

Не механическое.

Эхо.

Остаточное сознание,

некогда созданное для того,

чтобы пережить столетия.

Теперь оно было раненым зверем,

загнанным в угол появлением Эзвартуза.

Эхо пыталось выбраться.

И по мере того, как оно дергало временную ткань,

реальность сверху начинала дрожать.

Сначала — лёгкая рябь в воздухе.

Потом — слабый фиолетовый отблеск.

Потом — разломы, похожие на трещины на стекле.

3. Эзвартуз стоит перед разломом

Он не двигался.

Он стоял,

наблюдая,

как Эхо вырывается наружу,

как пытается найти нового носителя,

как цепляется за любой доступный кусочек реальности.

Но он не вмешивался.

Коррекция не бьёт первой.

Она ждёт,

пока ошибка проявит себя полностью.

И только потом

исправляет.

4. Начало взрыва

В 03:19:47 реактор наконец раскрылся полностью.

Не как бомба —

как сфера света,

медленно появляющаяся из темноты.

И в этот момент весь мир —

все, кто был жив,

и все, кто был недавно воскрешён, —

почувствовали то же самое.

Не удар.

Не жар.

Не звук.

Смещение.

Как будто мир на долю секунды повернули,

буквально на несколько градусов,

и вернули на место.

Но из-за этого смещения

всё стало другим.

5. Взрыв без звука

Реактор взорвался.

Но звука не было.

Пламя не было огнём.

Оно выглядело как фиолетовое сияние,

похожее на северное,

но более плотное,

почти материальное.

Оно поднялось вверх,

как гигантский купол,

и накрыло горы,

не разрушив их —

а выключив.

Все объекты,

которые касались фиолетовой волны,

теряли физическую плотность.

Становились прозрачными.

Становились лёгкими.

Становились пустыми.

Как будто реальность самостоятельно

отказывалась от элементов,

которые не должны были существовать.

Это была не агония.

Это было избавление.

6. Фиолетовое солнце

Когда волна поднялась достаточно высоко —

примерно на три километра, —

она остановилась.

Сжалась.

И превратилась в сферу.

Не огненную.

Не плазменную.

Сферу мира,

висевшую над горами,

как второе солнце.

Цвет — тот же,

что у Вспышки.

Фиолетовый,

но не яркий.

Мягкий.

Тёплый.

Он освещал землю так,

как светят закатные лучи на другой планете.

Фиолетовое солнце простояло 17 минут.

И все, кто видел его,

описывали одно и то же:

Никакого страха.

Никакой боли.

Только ощущение,

что мир стал легче.

Будто кто-то вырезал из него огромный кусок тяжести.

7. Закрытие разлома

Когда 17 минут закончились,

сфера начала тускнеть,

стягиваться внутрь,

уменьшаться.

И наконец исчезла —

не вспышкой,

не провалом,

а мягким шорохом.

Разлом закрылся.

Ткань реальности сошлась.

Ошибка была устранена.

Горный Орёл перестал существовать

даже в памяти мира.

Его больше не было

ни в документальных архивах,

ни в спутниковых снимках,

ни в устных рассказах.

Его никогда не было.

Но Эзвартуз помнил.

8. Он поднимает взгляд

Когда всё закончилось,

он посмотрел вверх.

На небо.

На место, где исчезло фиолетовое солнце.

На пустоту,

которая осталась после огромного события.

Это был взгляд не победителя

и не исполнителя задачи.

Это был взгляд того,

кто знает:

работа только началась.

Потому что уничтожение Эхо

— это не конец.

Это открытие пути

к Империи,

которая должна будет родиться.

Солнце ещё не взошло полностью.

Небо над Казахстаном оставалось бледным, как кожа человека, только что вернувшегося из беспамятства.

После Воскрешения и взрыва без звука мир стал тише — не так, как после катастрофы,

а так, как бывает после долгого, очистительного дождя.

И именно в эту тишину начали приходить сообщения.

Сначала — слухи.

Потом — звонки врачей.

Позже — первые фотографии.

Всем сообщениям был общий, странный, почти мистический набор совпадений:

07.01.2022

06:17 утра

рождается мальчик.

Здоров.

Без осложнений.

Но глаза… фиолетовые.

1. Первые звонки

В 06:19 из роддома в Усть-Каменогорске поступила запись:

— Мы… не понимаем.

— Что там? Кровотечение?

— Нет… ребёнок… у него — глаза.

— Какие глаза?

— Фиолетовые.

Пауза.

— Это заболевание?

— Нет. Это… нормально. Он смотрит как взрослый.

И в это время из Актау идёт второй звонок.

Из Шымкента — третий.

Из Костаная — четвёртый.

Каждый — на одинаковое время рождения:

06:17.

Как будто весь Казахстан в один миг вздохнул —

и сотни женщин по всей стране одновременно начали рожать.

Причём не просто рожать.

Роды проходили легко.

Быстрее обычного.

Без боли.

Без осложнений.

Будто чья-то невидимая рука снимала напряжение со всего организма.

2. Фотографии

В 06:42 на закрытый канал CA-CO приходит первая фотография.

Размытая, снятая дрожащими руками акушерки.

На ней — новорождённый мальчик, укрытый белой пелёнкой, весь ещё мокрый от околоплодных вод.

Но главное — глаза.

Они смотрят прямо в камеру,

как будто понимают,

что их снимают.

Цвет — чистый, ровный,

сияющий фиолетовый,

без единого отклонения.

И в этих глазах нет младенческой расфокусировки.

Нет растерянности.

Нет слепоты первых минут жизни.

Эти глаза смотрят так,

как смотрит человек,

который уже многое видел.

3. Синхронность

К 08:00 количество зафиксированных случаев перевалило за четыреста.

К 09:00 — за тысячу.

К 12:00 — за три тысячи.

И у всех одно и то же:

— все дети — мальчики;

— все родились между 06:17 и 06:19;

— все имеют фиолетовые глаза;

— все смотрят прямо на свет, не щурясь;

— все реагируют на звук фрагментом мелодии — ровным тоном 111 Гц,

тем же, что возникал в момент появления Эзвартуза в Алматы.

4. Первые движения

Один врач из Караганды записал на диктофон:

«Он поднял руку.

Просто поднял.

Как будто хотел коснуться воздуха.

А потом повернулся ко мне и… улыбнулся.»

В другой больнице новорождённый медленно повернул голову на 90 градусов,

глядя на окно,

где тени двигались так,

как будто их разглядывали из противоположной стороны реальности.

Третий ребёнок в Атырау,

когда его взяли на руки,

повторил типичное движение Эзвартуза:

провёл пальцем по воздуху

и оставил на секунду

фиолетовый след.

Этого никто не мог объяснить.

Но все чувствовали одно —

эти дети были не просто новорождёнными.

Они были ответом.

5. Символ

В 09:14 утра, когда врач в Талдыкоргане попытался измерить пульс одного из новорожденных на специальном планшете,

малыш тихо постучал пальцем по экрану.

Один раз.

Пауза.

Ещё раз.

Пауза.

И третий раз — протяжнее.

И на экране,

хотя сенсорная система была выключена,

появился знак:

Формой, линией, точностью —

абсолютно идентичный тому,

что оставлял Эзвартуз в пепле.

И это был не жест.

Не случайность.

Не детская моторика.

Это было:

признание происхождения.

6. Реакция мира

К полудню новость просочилась в соцсети.

Сначала — как фейк.

Потом — как миф.

Потом — как тревога.

Правительства начали запрашивать данные.

Журналисты требовали признаний.

Скептики говорили о подделках.

Но никто не мог объяснить статистическую невозможность:

тысячи одновременных рождений мальчиков

с одинаковыми признаками

в одном временном окне

в одной стране

в момент, когда реальность только что пережила разлом.

Социологи писали:

«Это не просто демографический выброс.

Это — знак эпохи.»

7. Тихое понимание

После Воскрешения люди ещё не знали,

что именно изменилось в мире.

Они чувствовали лишь лёгкое, странное спокойствие —

как будто большая часть скрытой тревоги растворилась.

Но когда начали появляться эти дети…

Стало ясно:

мир не просто выжил.

Мир родил продолжение.

Не надежду —

не спасение —

не миссию.

А наследников того, кто пришёл.

Эзвартуз не только исправил прошлое.

Он оставил метку на будущем.

8. Последняя деталь

Вечером того же дня,

когда объединили первые 1348 записей о новорожденных,

выяснилось ещё одно совпадение:

У всех детей сердце делало первый удар

не через секунду после рождения,

а ровно через семь.

Семь секунд тишины.

Семь секунд беззвучной паузы.

Семь секунд ожидания.

И только потом —

первый стук.

Как будто каждый ребёнок

ждал сигнала.

Сигнала от того,

кто теперь стал центром нового мира.

—

**Введение и цели проекта**

**1. Анализ текущей и прогнозируемой нагрузки**

Для корректного расчёта требований к «железу» необходимо сегментировать нагрузку по типам задач:

**2. Предлагаемая архитектура и спецификации оборудования**

**Таблица 2.1: Спецификация базового вычислительного узла (Worker Node)**

|————————|———————————————————————————-|———————|———————————————————————|

**Таблица 2.2: Спецификация узла хранения (Storage Node)**

|————————|———————————————————————————-|———————|———————————————————————|

**3. Расчёт требуемого количества оборудования (на начальном этапе)**

Расчёт основан на принципах горизонтального масштабирования и отказоустойчивости (N+1).

* **Группа 2 (In-Memory):** 8 узлов. Конфигурация: 2 CPU по 64 ядра, 2 ТБ RAM, быстрые NVMe.

* **Группа 4 (Служебные):** 4 узла средней мощности (32 ядра, 256 ГБ RAM).

* **Сетевая инфраструктура:** 2 spine-коммутатора и 4 leaf-коммутатора уровня ядра (core) с поддержкой 100 GbE.

* **Инфраструктура ЦОД:** Потребление энергии, охлаждение, пространство в стойках.

**Таблица 3.1: Сводная таблица закупки (CAPEX)**

|———————————-|——————-|————————————————|—————————|—————————|

| Вычислительные узлы (все группы) | 31 | 25 000 – 70 000 (в зависимости от конфигурации) | ~ 1 200 000 | ~ 62 U |

| Узлы хранения (Storage Node) | 6 | 40 000 | 240 000 | 24 U |

| GPU-серверы | 2 | 120 000 | 240 000 | 8 U |

| Сетевые коммутаторы (100 GbE) | 6 | 30 000 | 180 000 | 6 U |

| **Итого по оборудованию** | | | **~ 1 860 000** | **~ 100 U** |

| Система ИБП и распределения питания | 1 комплекс | 150 000 | 150 000 | — |

| Прецизионное кондиционирование | 2 | 80 000 | 160 000 | — |

| **Итого капитальные затраты (CAPEX)** | | | **~ 2 170 000** | |

**4. Эксплуатационные расходы (OPEX) и требования к инфраструктуре**

* **Охлаждение:** Уже учтено в PUE. Требуется обеспечить отвод тепла на уровне ~ 120 000 BTU/h.

**5. Рекомендации и план реализации**

**Заключение**

—

Akashi Dungeon

// РАССЕКРЕЧЕНО • LOR • .xexion

Локации